Если б я знала, чем всё закончится в тот вечер, ни за что бы не стала устраивать этот праздник. Хотя кого я обманываю — всё к этому шло. Просто я, как последняя дура, делала вид, что ничего не замечаю.
А началось всё так хорошо! Я с утра готовила, бегала по магазинам — хотела, чтобы у Паши был особенный вечер. Всё-таки повышение на работе — это вам не шутки. Стол накрыла, как полагается: и салаты, и горячее, и любимый Пашин холодец... Когда гости начали собираться, я прямо расцвела — так приятно было видеть, как всем нравится.
Валька из соседнего отдела нахваливала мой оливье, Степаныч (ну, который у них начальником) уже второй раз просил рецепт мясного рулета. А я порхала между гостиной и кухней, подкладывала закуски, подливала вино и всё поглядывала на мужа — как он там? Паша сидел довольный, раскрасневшийся, травил свои офисные байки. Все смеялись, и я радовалась — значит, не зря старалась.
И тут в дверь позвонили.
Знаете, бывает такое чувство — вроде ничего ещё не случилось, а внутри уже холодеет? Вот у меня было именно так, когда я открыла дверь.
На пороге стояла она. Ирина. Первая Пашина жена.
Я даже не сразу поняла, что происходит. Стою, как дура, смотрю на неё и молчу. А она — красивая, в красном платье, волосы волной уложены — только улыбается:
— Можно к вам на огонёк?
Господи, как она это сказала! Будто мы с ней лучшие подруги, а она просто мимо проходила. Я чуть язык не прикусила от такой наглости. Но что я могла сделать? Не выгонять же её при всех.
Она прошла в гостиную, поздоровалась со всеми — половину гостей она знала ещё по своей с Пашей жизни. А потом... Потом я увидела его лицо.
Знаете, за пять лет брака я уже и забыла, как Паша умеет улыбаться. Такой улыбкой — от души, всем лицом, глазами. А тут... У него аж щёки порозовели, глаза заблестели:
— Ирочка! Вот это сюрприз!
Ирочка... А меня он Олей называет. Просто Олей.
Я стояла у стены и смотрела, как она садится за мой стол, как Паша пододвигает ей стул (когда он в последний раз мне стул пододвигал?), как они начинают говорить о чём-то своём, понятном только им двоим. И внутри у меня что-то переворачивалось, сжималось в тугой комок.
Маринка — подруга моя — покачала головой, глянула сочувственно. Она-то всё понимала. Знала, как я боялась, что однажды эта женщина снова появится в нашей жизни. И вот — появилась. Села за мой стол, пьёт из моих бокалов и смотрит на моего мужа так, будто имеет на это право.
А я всё стояла и не могла пошевелиться. В голове крутилась одна мысль: "Господи, хоть бы этот вечер поскорее закончился..."
Но это было только начало.
Гости разошлись по гостиной, и я наконец-то присела в уголке. Бокал вина дрожал в руке, но я держалась. А что мне оставалось?
Она сидела напротив Паши и рассказывала про какую-то их старую историю. Что-то про отпуск в Крыму, когда они застряли на пароме.
— А помнишь, как ты тогда начал петь, чтобы всех развеселить? — Ирина откинула голову, засмеялась. — "И снится нам не рокот космодрома..."
— Боже, ну зачем ты это вспомнила! — Паша смутился, но было видно — ему приятно.
— А я помню! — подхватил Виктор Степаныч. — Мы ж тогда все подпевать начали. Народ с других палуб подтягивался...
Я смотрела на них и чувствовала себя лишней. Будто попала на встречу старых друзей, где все знают какие-то особенные шутки, помнят общие истории, а ты просто сидишь и улыбаешься, делая вид, что тебе тоже весело.
— Нет, а помнишь тот случай с консьержкой в Праге? — Ирина подалась вперёд, глаза блестят. — Когда ты пытался объясниться с ней на смеси английского с польским?
Паша засмеялся, махнул рукой:
— Да уж, это был номер! А ты ещё стояла и "переводила", делая вид, что понимаешь чешский...
— Зато ключи нам всё-таки отдали!
Они смеялись, вспоминали какие-то моменты из прошлой жизни, и с каждой минутой внутри у меня всё сильнее закипала злость. Десять лет. Десять лет их совместной жизни против моих пяти. Столько историй, столько общих воспоминаний... А что есть у нас с Пашей? Походы в супермаркет по выходным? Обсуждение счетов за коммуналку?
Маринка тронула меня за плечо:
— Пойдём на кухню, поможешь мне с чаем.
Я кивнула, радуясь возможности сбежать. На кухне загремела посудой, с грохотом поставила чайник.
— Тише ты, — шикнула Маринка. — Всю посуду переколотишь.
— Да пусть! — я швырнула ложку в раковину. — Видела, как он на неё смотрит? А она? "Пашенька, а помнишь?.." Тьфу!
Маринка присела на табуретку, внимательно посмотрела на меня:
— Оль, ты как?
— Нормально! — голос предательски дрогнул. — Всё просто замечательно! Сижу тут, смотрю, как мой муж пускает слюни на бывшую...
— Да ладно тебе, они просто...
— Что "просто"? — я резко повернулась к ней. — Ты сама видишь — он с ней совсем другой. Смеётся, шутит, глаз не сводит. Когда он в последний раз так на меня смотрел? Да никогда!
Из гостиной донёсся взрыв смеха. Я замерла, прислушиваясь. Паша что-то рассказывал — его голос звучал легко, живо. Господи, когда он в последний раз так разговаривал дома? Обычно придёт с работы, буркнет что-то про ужин и утыкается в телефон.
— А знаешь, что самое противное? — я понизила голос до шёпота. — Она ведь специально это делает. Заявилась без приглашения, строит из себя такую... лёгкую, весёлую. А сама поглядывает — как я реагирую.
Маринка молчала. Потом тихо спросила:
— Он всегда так смотрит на неё?
Эти слова ударили под дых. Я схватилась за край стола, часто заморгала, загоняя слёзы обратно. Потому что Маринка озвучила то, о чём я боялась даже думать.
А в гостиной продолжали смеяться. И каждый взрыв смеха отдавался во мне новой волной горечи и злости. Злости на Ирину — за то, что явилась. На Пашу — за то, что так легко забыл обо мне. И на себя — за то, что стою тут на кухне и глотаю слёзы, вместо того чтобы что-то сделать.
Чайник закипел, но я даже не пошевелилась. Внутри тоже всё кипело, бурлило, готовое вот-вот выплеснуться наружу.
Когда за последним гостем закрылась дверь, в квартире повисла звенящая тишина. Я стояла в прихожей, прислонившись к стене, и смотрела, как Паша собирает бокалы со столика. Такой довольный, расслабленный, даже насвистывает что-то себе под нос. Будто не случилось ничего особенного.
А у меня внутри всё дрожало. Три часа. Три часа я смотрела на это представление. Три часа делала вид, что всё нормально.
— Хороший вечер получился, — сказал он, проходя мимо меня с подносом. — Все так хорошо посидели.
Что-то оборвалось у меня внутри. "Хорошо посидели"? Серьёзно?
— Да уж, — процедила я сквозь зубы, идя за ним на кухню. — Особенно некоторые.
— М-м? — он поставил поднос на стол, повернулся ко мне. — Ты о чём?
И тут меня прорвало.
— О чём? — я шагнула к нему. — Может, о том, как ты сегодня весь вечер пожирал глазами свою бывшую? Или о том, как ты ловил каждое её слово? А может, о том, как вы мило ворковали, вспоминая вашу чудесную совместную жизнь?
Паша замер с бокалом в руке:
— Оля, ты что...
— Нет, это ты что! — я почти кричала. — Ты думаешь, я слепая? Думаешь, не вижу, как ты меняешься рядом с ней? Другой голос, другие глаза, другая улыбка! А я... я для тебя кто? Кухарка? Домработница? Та, которая готовит, убирает и делает вид, что всё в порядке?
— Перестань, — он поморщился. — Ты преувеличиваешь.
— Преувеличиваю?! — я схватила полотенце, с силой швырнула его на стол. — Знаешь, сколько раз за вечер ты посмотрел на меня? Два! Первый — когда я принесла горячее, второй — когда нужно было передать соль! А на неё ты вообще глаз не сводил!
— Господи, ну хватит! — он с грохотом поставил бокал. — Что за детский сад! Мы просто общались...
— Общались?! — я горько рассмеялась. — "А помнишь Прагу? А помнишь Крым? А помнишь, как мы..." Может, сразу позовёшь её к нам жить? Раз уж вам так хорошо вместе вспоминается?
Паша побледнел:
— Ты соображаешь, что несёшь?
— Прекрасно соображаю! — слёзы текли по щекам, но я уже не могла остановиться. — Это ты не соображаешь! Не соображаешь, каково мне было сидеть и смотреть на всё это! Каково мне каждый раз чувствовать себя второй! Запасной! Той, которая просто оказалась рядом после неё!
— Оля...
— Не смей! — я выставила руку вперёд. — Не смей делать вид, что это я тут сумасшедшая! Ты... ты всегда так! Всегда ставишь их выше меня! Её, работу, друзей — всех! А я... я просто декорация в твоей жизни. Красивый фон, который создаёт уют, готовит ужины и молчит!
Он стоял, опустив руки, и смотрел на меня так, будто впервые видел. А я вдруг почувствовала, что задыхаюсь. В груди жгло, в горле стоял ком.
— Знаешь, что самое страшное? — мой голос упал до шёпота. — Я ведь правда старалась. Готовила этот дурацкий праздник, накрывала на стол, улыбалась всем... А ты даже не заметил. Ты вообще меня не замечаешь.
Развернулась и вышла. Ноги сами понесли меня к входной двери. Схватила куртку, накинула на плечи.
— Ты куда? — его голос догнал меня в прихожей.
— Проветриться, — бросила через плечо и вышла, с силой хлопнув дверью.
Сбежала по лестнице, выскочила на улицу. Холодный воздух ударил в лицо, но я даже не почувствовала этого. Внутри было так больно, что внешний холод казался пустяком.
Села на лавочку у подъезда и разрыдалась. Беззвучно, зажимая рот рукой. Все слова, которые копились годами, наконец вырвались наружу. Но легче почему-то не стало.
Не знаю, сколько я так просидела. Время будто остановилось. Ночь была тихая, только где-то вдалеке лаяли собаки, да изредка проезжали машины. Слёзы закончились, осталась только пустота внутри и противная слабость во всём теле.
Звук открывающейся подъездной двери заставил вздрогнуть. Я даже не повернулась — знала, что это он.
Паша сел рядом, протянул мою шаль:
— Накинь. Октябрь всё-таки.
Я молча взяла шаль, закуталась. От неё пахло домом, корицей и ванилью — я сегодня пироги пекла. Кажется, это было сто лет назад.
Мы сидели молча. Где-то на пятом этаже горело окно, за занавеской двигались тени — чья-то другая семейная жизнь, чьи-то другие проблемы.
— Знаешь, — наконец заговорил Паша, разглядывая свои руки, — я ведь правда не замечал. Вот так живёшь, живёшь и не видишь...
Он замолчал, подбирая слова. А я вдруг поняла, что больше не злюсь. Вся злость, вся обида будто выгорели за эти часы, оставив только усталость и какую-то странную ясность в голове.
— Помнишь, как мы познакомились? — вдруг спросил он.
Я кивнула. Конечно, помню. Новый год у общих друзей, я тогда ещё волосы рыжим покрасила...
— Ты сидела в углу с книжкой, пока все вокруг шумели и веселились. И я подумал — вот оно, моё. Тихая гавань после всех штормов.
Он повернулся ко мне:
— А потом... потом я, кажется, стал воспринимать это как должное. Ну, знаешь — есть дом, есть уют, есть человек, который всегда рядом. И я перестал это ценить.
— Я не хочу быть тихой гаванью, — тихо сказала я. — Не хочу быть местом, куда ты возвращаешься передохнуть между приключениями. Хочу быть человеком. Живым. Которого видят.
— Ты права, — он взял мою руку, осторожно сжал. Его пальцы были тёплыми. — Знаешь, когда ты сегодня кричала... я вдруг увидел тебя. По-настоящему. И испугался.
— Чего?
— Того, что ты можешь уйти, — он говорил медленно, тщательно подбирая слова. — Того, что я сам тебя оттолкнул. Не вниманием, не заботой — равнодушием. Просто принимал как данность.
Я молчала. А что тут скажешь?
— Насчёт Ирины... — начал он.
— Не надо, — перебила я. — Я не о ней. Точнее, не только о ней. Просто... я устала быть невидимкой. Устала делать вид, что мне всё равно. Устала ждать, когда ты наконец заметишь, что я тоже живая. Что у меня тоже есть чувства, мечты, какие-то свои истории...
Голос предательски дрогнул. Паша крепче сжал мою руку:
— Прости меня.
В этих двух словах было больше, чем в долгих объяснениях. Я почувствовала, как по щеке снова покатилась слеза.
— И что теперь? — спросила я.
— Теперь... — он помолчал. — Теперь я буду учиться видеть. По-настоящему. Если ты дашь мне этот шанс.
Где-то вдалеке прогрохотала электричка. Мимо нашей лавочки прошла женщина с собакой. Обычная ночь обычного города. Но что-то неуловимо изменилось.
— Замёрзла? — спросил Паша.
— Нет, — соврала я, хотя зубы уже начинали стучать.
Он усмехнулся — знал, что вру. Встал, протянул руку:
— Пойдём домой? Я там, кажется, гору посуды оставил...
Я взяла его руку и поднялась. Мы пошли к подъезду, и я вдруг поняла: нет, не всё наладилось. Не всё решилось. Но что-то определённо изменилось.
Потому что иногда нужно закричать, чтобы тебя наконец услышали.