Пуля попала ему в рот, выбила зубы. Я еще наскоро перевязал Федор Зиновича и предложил ему уходить с нами. Но лейтенант снова отказался...
***
Чёрные от пороховой гари лица, красные от недосыпа глаза, рваные ватники и шинели. Бойцы 1-го батальона 159-й стрелковой бригады сидели на полу физкультурного зала разрушенной ростовской школы и ждали полевую кухню. Шесть дней назад их батальон из 500 человек с ходу ворвался в Ростов и закрепился на вокзале. Ещё шесть дней назад батальон бы не поместился здесь. А сейчас в зале было пусто. Не больше пяти десятков бойцов. Всё что осталось от батальона. Кто-то лежал, развалившись на физкультурных матах, кто-то ходил в поисках курева, кто-то грелся, сидя у небольшой печки-буржуйки в углу.
Неожиданно у входа возникла какая-то суета. Младший лейтенант Макаров вытянулся, отдал кому-то честь перебинтованной рукой и закашлялся. Сорванный голос, застуженные связки позволяли ему говорить лишь шепотом. Но те, кто был рядом, услышали.
– Не знаю, товарищ майор, не видел Фёдора Зиновьевича здесь.
Высокий плотный майор в светлом овчинном тулупе снял ушанку и исподлобья взглянул на Макарова.
– Когда вы видели младшего лейтенанта Коротченко в последний раз?
Маленького роста Саня Макаров, казалось, стал ещё меньше:
– После того как комбата нашего тяжело ранило в голову у вокзала, не видал его. Фёдор Зиновьевич взял командование батальоном себе, – младший лейтенант снова за закашлялся, – а меня с остатками моего взвода отправил угольные склады на левом фланге держать. После этого не видал.
– А кто сейчас командует батальоном? – перебил его майор. Макаров немного замялся.
– Старший лейтенант Мадоян командует. И нашими, и остатками других батальонов. Он выводил нас из окружения в корпусах депо. А из командиров первого батальона только я, видать, и остался. Заместителя комбата капитана Крюкова мы, раненного, спрятали в развалинах депо.
Полковник задумался. А младший лейтенант Макаров только сейчас разглядел за широкой спиной майора Дубровина, нового командира их 159-й бригады, фигуру поменьше - в светлой шинели, но с погонами полковника на плечах. Тот, второй, тихо попросил:
– Лейтенант, проводи меня, хочу с бойцами трошки погутарить, пошукать Коротченко.
Младший лейтенант отдал честь и пошёл вслед за командирами, сильно прихрамывая.
– Здорово, хлопцы, – полковник поприветствовал разведчиков, – сидите, сидите, – позволил он не вставать бойцам. Те сидели прямо на полу в трофейных разгрузках, немецких стеганых белых куртках и пили чай. – Подскажите, вы младшего лейтенанта Коротченко когда видали?
Разведчики переглянулись, и полковник услышал, как кто-то из них переспросил:
– О Лешем что ли речь?
А другой коротко подтвердил:
– Да, за особиста толкуют.
Вместе, не сговариваясь, они стали рассказывать, как шел с ними младший лейтенант Коротченко по льду реки Дон в первых рядах под пулеметным огнем, как уничтожил немецкий ДЗОТ у реки Темерник, закидав его гранатами, и как повел остатки батальона в рукопашную, когда враг подошел совсем близко к зданию вокзала.
– После рукопашной мы к Дону попытались пробиться, а когда вернулись, батальон был уже в депо, а здания которые мы держали, взял немец. В депо особиста уже не было.
- Знать, так на вокзале и остался… - вздохнув, сказал старшина, он был у разведчиков за главного.
– Так, значит, Коротченко мог попасть к немцам в плен? – недовольно уточнил полковник.
– Никак нет, - коротко сказал подошедший к разведчикам высокий, тощий красноармеец с перебинтованной головой.
– Федор Зиновьевич из рукопашной меня вытащил, когда я сознание потерял. Когда очнулся, помню, бойцами командовал, разбивал оставшихся в живых на тройки. Готовил их к прорыву в сторону депо и говорил, что у батальона мало сил и боеприпасов, чтобы удержать здания у вокзала.
– И что было дальше? - перебил майор Дубровин.
Боец замялся, как будто что-то припоминая, и наконец ответил:
– Немец неожиданно пошел в ночную атаку по всей линии нашей обороны. Мина взорвалась совсем рядом с Федором Зиновьевичем, ранило его в руку и ногу. Он дополз до стрелковой ячейки, где лежал убитый пулеметчик, и взял его «дегтярь». Несколько наших подбежали к лейтенанту, но он приказал всем прорываться к депо, а сам остался прикрывать. Когда я спросил, не боится ли он попасть в плен, Федор Зиновьевич показал мне гранату, сказал, что напоследок взорвет ей и себя и немцев. Больше я его не видел.
– А я его видал после, - пожилой санинструктор, молча стоявший в стороне, решил дополнить своего товарища.
– Первый раз я перевязал особиста - санинструктор запнулся и тут же поправился, - то есть Фёдор Зиновича после того, как его миной поранило. Сразу остановил кровь, почистил и перевязал раны. Из ноги торчала кость, так что больно ему было сильно. Но за пулемёт он всё же лег и выпустил по немцам диск или даже два короткими очередями. Здесь его снайпер и срезал. Я уже уходить со своей тройкой собирался… - Медик вдруг замолчал.
Полковник, поймав его взгляд, тихо спросил:
– Насмерть?
– Никак нет. Пуля попала ему в рот, выбила зубы. Я еще наскоро перевязал Федор Зиновича и предложил ему уходить с нами. Но лейтенант снова отказался. Мы оставили его с последним диском к «дегтярю», и слыхали, как он отбивался от немцев.
– А потом - взрыв, я его услышал, - маленького росточка калмык со снайперской винтовкой на плече подошел к товарищам. Его маскхалат был перепачкан кровью и сажей.
– Пока у меня были патроны, я не пускал немцев внутрь вокзала. Но когда они закончились, мне пришлось тихо-тихо ползти к депо. Но я слышал, как Леший взорвал себя и немцев.
– А почему вы его Лешим-то прозвали, обидно как-то выходит, товарищи… – не сдержался полковник.
Бойцы зашумели. Старшина ответил за всех:
– Его так за манеру бесшумно ходить прозвали. Бывало, зайдет в блиндаж или хату и стоит в темноте, так что никто его не видит и не чувствует. Его бы к нам в разведку с таким талантом. По окопам так же тихо двигался и всегда появлялся, как из-под земли. Натурально, как леший. Но он это свое прозвище знал и не обижался. Напротив, сам смеялся и говорил, что леший всегда утаскивает с собой всякую мразь человеческую - трусов, предателей. А хорошим людям, которые просто заблудились, всегда поможет.
Старшина замолчал. Затихли все бойцы. Рядом с майором и полковником полукругом стояли все бойцы 1-го батальона.
В стенах большого физкультурного зала повисла тишина. Было слышно и потрескивание досок, горящих в буржуйке, и свист зимнего ветра за стенами школы, и одиночные далёкие выстрелы. Полковник чувствовал, что бойцы ждут от него каких-то слов. Негромко, но в то же время чётко, чтобы все услышали, обратился он к красноармейцам:
– Я, полковник госбезопасности особого отдела нашей 28-й армии Филипп Васильевич Воистинов, обещаю, что представлю младшего лейтенанта Коротченко к самой высокой правительственной награде,– и, немного помолчав, добавил: - увы, посмертно!
Филипп Васильевич снял фуражку и стали видны его коротко стриженные седые волосы.
– Фёдор был моим товарищем, можно сказать, братом. В боях у станицы Мечётинской он спас меня, когда к хутору, где находился наш штаб, прорвались танки ССовцев. Я хорошо знал, что семья его, жинка с сынулей осталась в оккупированном Харькове. Фёдор понимал, что их, скорее всего, расстреляли фрицы, в городе многие знали, что он чекист и член партии. Рассказывал мне Федя и о своём голодном детстве на украинском хуторе. Именно там он и научился бесшумно ходить, охотясь за птицами. Я много чего могу рассказать вам о лейтенанте Коротченко, но вы и сами видели, что это был настоящий мужик, отдавший жизнь за свою страну и своих братьев. «Сам погибай, а товарища выручай» - так, кажется, говорил великий Суворов.
Бойцы дружно закивали и зашептались. Филипп Васильевич поднял руку, попросив тишины.
– Я сам из Оренбургских казаков, из бедняков вышел. Но предки мои родом с Дона. Здешняя донская казачья земля для меня как мать родна. И вот что я скажу. На Дону завсегда хранили память о героях. О Стеньке Разине, о Кондратии Булавине, о Платове. Сохранят здесь память и о Фёдоре Коротченко, младшем лейтенанте особого отдела первого батальона 159-й стрелковой бригады, геройски погибшем при освобождении города Ростова. Назовут в честь него новую улицу, целый проспект или площадь. А может его именем окрестят корабль. И будет плыть по cлавной реке Дон белоснежный пароход «Лейтенант Фёдор Коротченко».
Филипп Васильевич тяжело вздохнул, в его больших янтарного цвета глазах заблестели слёзы. Заблестело и в глазах лейтенанта Макарова, и старшины разведчика Шестака, и санинструктора Черюмова.
Майор Дубровин коротко добавил:
– Вернусь в штаб и представлю к орденам и медалям всех вас, братцы. Младший лейтенант Макаров немедленно подготовьте списки. А вы, родные мои, – Михаил Ильич Дубровин сделал паузу, - вы, настоящие герои. Буду цел – всю жизнь не забуду того, что увидел здесь в Ростове.
Майор Дубровин и полковник Воистинов отдали честь едва стоявшим на ногах пяти десяткам бойцов и, развернувшись, быстрым шагом, вышли из школы. На улице послышался рёв двигателей отъезжающих машин и по- февральскому злой свист ветра за окном.
– А кто вы такие и почему заняли здание школы? – на смену только уехавшим командирам пришла совсем молоденькая девушка в тёмном испачканном мелом пальто, порванных валенках и сером пуховом платке.
Сотня глаз с удивлением уставилась на неё. Лейтенант Макаров поздоровался с незнакомкой и сорваным своим голосом спросил:
– Ты-то сама кто будешь, моя хорошая?
Девушка смутилась от его слов, покраснела и, даже немного растерявшись, стала оправдываться.
– Я - учительница русского языка и литературы этой школы. Пришла сюда, чтобы начинать готовить школу к проведению уроков. А здесь вы! - она замолчала, окончательно смутившись.
И тут только и Саша Макаров и бойцы заметили, как из-за хрупкой, почти невесомой фигуры девочки-учителя выглядывает ребёнок лет пяти–шести.
– А ну-ка пойди сюда, – подозвал малыша старшина Шестак.
Учительница кивнула головой, и ребёнок засеменил маленькими шажками к разведчикам.
Бойцы увидели, что к ним направляется мальчуган в чёрной вязаной шапке и ватной куртке с чужого плеча. Куртка была огромна и поэтому ребёнок в ней казался совсем крошечным.
– Как зовут тебя, великан? – с улыбкой спросил старшина.
– Артём, – бойко отвечал малыш, – а тебя?
Разведчик рассмеялся.
– А меня дед Кузьма.
Подошедший к ним санинструктор протянул мальчишке большой кусок сахара. Тот взял его обеими руками и счастливо посмотрел на маму. Женщину с сыном окружили красноармейцы. Каждый норовил сделать ребёнку какой-то подарок. Снайпер-калмык протянул Артёму губную гармошку, разведчики вручили плитку немецкого шоколада, а связисты - трофейную банку апельсинового джема.
Тем временем Саша Макаров спросил у учительницы:
– А батя у Артёмки где? - и сразу пожалел, что задал этот вопрос. Было видно, что женщине тяжело говорить об этом.
– Отец Артёма был одним из командиров в батальоне морской пехоты. Защищал Севастополь. Когда наши оставили город, свое место в самолёте уступил жене своего погибшего друга. Она была с грудной дочуркой. А сам остался в городе.
– Ну может жив, в партизанах или, на худой конец, в плен попал, – попытался успокоить женщину лейтенант.
– Нет, – твёрдо ответила та, – в плен мой Фёдор попасть не мог. Он чекист, начальником особого отдела батальона был, а особисты в плен не попадают.
Сказав это, женщина, словно спохватившись, взяла сынишку за руку и направилась к выходу. Было видно, что она стесняется своих слез.
- А когда же занятия в школе начнутся, барышня? – спросил вдогонку кто-то из бойцов.
Уже у входа учительница остановилась и громко, чтобы все услышали, сказала:
– Уроки у детей начнутся уже с 1 марта, через две недели. Нам многое нужно наверстать.
И помолчав, добавила: «Спасибо вам, родные, Ростов вас никогда не забудет!».
Больше 80-лет прошло с того Победного четырнадцатого дня февраля 1943 года. Ростов строился, ширился, наполнялся людьми. Появлялись новые улицы, проспекты, микрорайоны. Но имя младшего лейтенанта гос. безопасности Фёдора Зиновьевича Коротченко, представленного к высшей награде - Ордену Ленина, как-то забылось, стёрлось из памяти, а затем и вовсе исчезло в тумане времени.