Все части повести здесь
И когда зацветет багульник... Повесть. Часть 7.
В один из дней, когда весна уже совсем вступила в свои права и принесла в Камышинки тепло и ни с чем не сравнимые весенние запахи, Ольга повязала на голову белый платочек, нарядилась в легкое летнее платье – наконец-то, а то надоели эти тулупы! – и пошла в лес. Хотелось прогуляться, подышать свежим воздухом... Одна она теперь гуляет – ни Наташки, ни Ильи рядом... Остановилась около куста багульника, вспомнила разговор с Наташкой, вздохнула грустно – в этом году багульник тоже не зацвел. И видимо, не зацветет уже, хотя вроде как и рано еще судить об этом. Потрогала нежные тонкие ветки, принюхалась – аромат неописуемый! Да только права старая Соколиха была, когда говорила ей, что сначала должно все зло на земле прекратиться, а потом и багульник зацветет...
Затем Ольга пошла на поле – сейчас оно было пустым и лишь зеленая нежная травка пробивалась там, где совсем недавно лежали огромные сугробы снега. Оперлась рукой о копну. около которой они частенько с Ильей сидели, подивилась – как еще ее не растащили?! Нащупала что-то в гуще спрессованной за зиму травы – странно, кто-то вилы бросил, торчит от них рукоятка... Вдохнула пресный запах сена, втянула в себя – запах весны, травы, родных просторов...
Услышав за спиной шаги, обернулась – в ее сторону направлялись два незнакомых человека...
Часть 7
Когда взмыленная почтовая лошадка, еле дыша, прибежала в деревню и остановилась у сельсовета – у Луки Григорьевича душа ушла в пятки. Он вышел к ней, заприговаривал что-то, поглаживая животное по вспотевшему, трясущемуся крупу. Велел мужику, который рядом был, увести лошадку в пустое колхозное стойло и дать ей остатки сена. Сам же стал собираться – ясно, что лошадь из Загорушек прискакала и что с Никиткой – непонятно.
...– Оля! Олюшка! – голос молоденькой Иринки, Наташкиной сестры, разливался в стылом, морозном воздухе звенящим колокольчиком.
Она подскочила к девушке, шумно дыша, ее тут же окружили другие бабы. Она же, глядя на Ольгу, выпалила:
– Беги к сельсовету! Там лошадь прибегла без Никитки твово!
– Как без Никитки? – побледнела Ольга – а где же он?
– Никто не знат... Лошадь прискакала, вся взмыленная, упряжь висит, телега, значит, оторвалась где-то... Ох, Оля! Беги давай!
Ольга, испуганно бросив взгляд на девчушку, кинулась к деревне, сопровождаемая воем баб за спиной.
«Ну что за привычка – выть загодя? – заметила про себя с неудовольствием – еще ничего не известно, а они уже ревут, идиотки!». Но тут же стало жалко женщин – у всех кто-то на далекой войне – нервы напряжены до предела. Одно дело, там, в бою погибнуть, другое – здесь, в тылу, где тоже каждый человек на счету. Где каждый сейчас – для служения Родине... Ты уже словно и себе не принадлежишь и важен именно тем, что ты что-то вроде «боевой единицы», пусть и в тылу, но ты имеешь руки и ноги...
Она добежала до сельсовета, где уже толпился кружок баб. Увидев Ольгу, они замахали руками, показывая ей, что председатель побежал в сторону дороги на Загорушки. Она, не чувствуя ног, побежала следом, думая только о том, чтобы с Никиткой все в порядке было. Догнала председателя – тот тоже медленно бежал на непослушных ногах – и вместе они кинулись в ту сторону, откуда должен был прибыть Никитка.
Он шел им навстречу, чуть пошатываясь и держась за голову руками. Ольга, подскочив к брату, обняла его в порыве облегчения так крепко, что он даже поморщился.
– Пусти, Олюшка! Башка сейчас треснет!
– Никитка! Что случилось? – спросил Лука Григорьевич – что стряслось?
– Я уже из Загорушек выехал – то ли колесо у телеги, то ли подкова у лошади на наледь попали – телега и перевернулась. Лошадь ускакала.
– Ты сам-то как? – председатель смотрел на то, как он, постанывая, прихрамывает по дороге.
– Да со мной нормально все... Только бок ободрал и башкой стукнулся.
– Мамка править умеет – сказала Ольга, глядя сбоку на брата.
Она сразу поняла, что Никитка не все рассказал – не хотел перед председателем выглядеть слабым, но она-то прекрасно видела полоски слез на его щеках, и торчащие в разные стороны вихры отросших волос... Что-то произошло там, в Загорушках, и Ольга решила, что обязательно поговорит с братом об этом.
– Оля – Лука Григорьевич просительно посмотрел на девушку – ты его домой отведи. На лесозаготовки сегодня не возвращайся. Позаботься там о нем – если надо, фелшара с райцентра пригласим. Тихо бы все сделать, а то по шапке настучат мне... А мужиков я завтра за телегой отправлю вместе с лошадью. Они ее там же, на месте-то починят...
– Да вы не переживайте, Лука Григорьевич, все со мной в порядке будет – ответил ему Никитка – мы никому не расскажем, правда, Оль? Да и деревенские тоже...
Дома она, обрабатывая его раны на боку, спросила:
– Никитка, что случилось? Я же вижу, что ты от председателя скрыл что-то... Что произошло? Мне-то хоть расскажи.
И Никитка, скрепя сердце, рассказал Ольге про инцидент в Загорушках. Та слушала его, приложив ладошку к губам и только вскрикивала иногда.
– Господи, Никитка, а ты-то тут при чем?
– Оль, да я не виню ее... Похоронка – это дело такое... А принес ее я. Они через раз меня там вестником смерти называют. В голове у них от горя мутится, вот они и...
А вечером явился председатель. Хмуро окинул углы дома, не увидев икон, вздохнул удовлетворенно и уселся на лавку.
– Анна-то Власовна дома? – спросил у Ольги и Никитки, который лежал на полатях с влажной тканью на лбу.
– В город она поехала – сказала Ольга.
– По делам, аль как?
– Сказала, хоть какие-то продукты куплю, может, говорит, в городе есть че... У нас-то в сельпо одна соль...
– Время такое, Олюшка. Все для фронта, все для победы...
– Мы знаем, дядя Лука.
– Я че пришел-то... Рассказали мне об инциденте в Загорушках... Зря ты скрыл от меня, Никита.
Никитка даже подскочил на месте.
– Кто?
– Да это и не важно. Только неправильно это. На местах должон быть порядок, на то он и тыл, чтобы бойцов наших поддерживать. Коли в тылу порядка не будет – на фронте его точно тогда не жди...
– Дядька Лука – заговорил Никитка – дак я не сержусь... Горе же...
– Горе... У всех сейчас горе, Никита. Только если каждый, кто потерял мужа, али брата, али сына, будет на почтаря накидываться, мы так всех почтарей лишимся. Ты легко отделался, можно сказать – только бок соскорябал, да головой ударился, а другой и погибнуть мог... Так что велено было донести до всех на местах – коли такой инцидент повторится – больше почтарей нанимать не будем, пусть сами в райцентр за вестями ездят или ходють... Негоже так делать – в тылу, как на фронте – каждый человек на счету.
Через пару дней Никитка одыбал, тем более, Анна Власовна ему голову поправила, и он снова взялся за работу, хоть мать и ходила к председателю, ругалась – до нее тоже слух дошел незнамо как, что тетка Матрена на Никитку кинулась. Никитка после этих ее разборок попросил больше так не делать – почту возить он будет, и не ей решать, что делать ему, он и сам взрослый.
Весна вступала в свои права постепенно, словно боялась, что зима воспротивиться и снова накидает белых мух, и снова возникнут на дорогах, в полях и лесах белые сугробы. Тепла ждали все – холод уже настолько охватил тела и души людей, что казалось, долго еще не выветрить его. От недоедания мерзли сильно, согревались горячей водой с травами, собранными летом и заботливо высушенными в сенках и чуланах.
Март же осторожно пробрался на улицы Камышинок, дав дорогу солнечному апрелю, с его звонкими ручьями и ярким, даже жгучим, солнцем. Ждали тепла, заранее, загодя, готовились к посевной... Все чаще на улицах появлялись листовки с такой уже знакомой фразой: «Все для фронта! Все для победы!», и все чаще хриплое радио на столбе передавало вновь сочиненные песни с военными текстами, от которых пламенем загорались сердца, от которых в душе начинала бушевать ненависть к врагу.
Почти в конце апреля радио, вещая булькающим голосом незнакомого, но, казалось, такого близкого Левитана, принесло жителям Камышинок радостную весть – наконец-то отбросили врага от Москвы. Впервые именно под Москвой гитлеровская армия потерпела первое серьезное поражение.
Радовались жители Камышинок, поздравляли друг друга, смеялись и плакали от счастья, обмениваясь мнениями о том, как же скоро после такого знаменательного события немцы дадут деру и вернутся в свою далекую Германию.
– Мужики наши и робяты – вот герои! - торжественно говорил дед Куприян, когда собрались вечером около сельпо, обсуждая столь значимое событие – бежит немчура, токмо пятки сверкают! Победа впереди у нас, так что не расслабляемся, поможем нашим бойцам!
Никто и не подозревал тогда, что так просто немецкая армия сдаваться не собирается, и продлится война еще долгих три года...
– Если не закончится – говорил Никитка – я тоже на фронт сбегу.
– Никит, да прекрати ты! – пыталась Ольга урезонить брата – прекрати, пожалуйста! Как мы с мамкой останемся вдвоем?
– Дак тятька все равно вернется, Илюха придет - выйдешь за него замуж и вот – будет вам с мамкой мужик в доме. А я... я тоже хочу немцев бить, за Родину... За Сталина...
– Ну, будет тебе, Никитка! Ты здесь людям вон какую пользу приносишь, так что не выдумывай!
Со страхом и ужасом читала Ольга в газетах, которые изредка приходили в деревню, о ужасах войны, о немцах, которые казнят и пытают людей. Наворачивались слезы на глаза, не покидали мысли о том, почему же он, тот, которому, незаметно ото всех, денно и нощно молится мать, позволяет кому-то делать такое с людьми. Ведь и детей малых не жалеют, и женщин, и беременных, и стариков...
– Вот! – дед Куприян показывал засаленный листок газеты Луке Григорьевичу – вот тут писано, что есть на фронте негласный приказ, Григорич. Мене Маруська прочитала, она шибко грамотная... Мадьяр в плен не брать! Вот такой приказ, Григорич! А почему? А все потому, что мадьяры те, которые венгры, жестоки до чрезвычайности, хуже этих... эсэс или как их там... А в плен не брать, это что значит? Значит, убивать сразу...
И долго еще разговаривали между собой мужики, обсуждая военное положение. Ольга, затаив дыхание, старалась, хоть и стояла рядом с девками, к разговорам тем прислушиваться, мотать, как говорится, на ус... Ей казалось, что если будет она постоянно думать об Илье – ничего с ним не случится, защитит она его своими мыслями да думками, а еще тихой молитвой, которую читала на сон грядущий, вспоминая своего любимого.
Лука Григорьевич, который ловил ее испуганный взгляд при таких разговорах, и видел, как бледнеет на щеках нежный румянец, говорил ей, подмигнув:
– Да не боись ты, Олюшка! Вернется твой Илья, живой и здоровый! Не боись! Он парень крепкий, знает, что делает, выносливый! Хороший с его боец получился, я уверен! Ишшо придет весь в орденах да медалях – гордиться будешь!
Ольга перехватила злой взгляд матери Сеньки Белова, а как-то раз, когда она домой шла, встретила ее на своем пути. Тетка Акулина была неробкого десятка, а потому сразу набросилась на Ольгу.
– Ты что же это, бесстыжая, себя позоришь, семью нашу позоришь?! Тебе ведь батька твой должен был сказать, что ты за Арсения моего замуж пойдешь, рази нет?! Договоренность у нас с ним, с батькой твоим, а ты родителя ослушаться собираешься?! Позор, а не дочь!
Она схватила девушку в районе локтя, но Ольга посмотрела на нее так, что та отшатнулась. Выдернула руку и сказала в ответ бойкой женщине:
– А что вы меня стыдите тут? И если я позор – зачем заговариваете со мной?! За Сеньку – замуж?! Я смотрю, вы губу раскатали, да только вот меня забыли спросить! Никогда мне ваш прыщавый Сенька не нравился! И замуж я за него идти не собираюсь, ясно?! И не хватайте меня своими руками, а то сейчас как заору – мало не покажется!
– Ах, ты, змея! – зашипела старуха – ну, вот вернется Сенечка – все ему расскажу. Мало тебя твой отец в детстве воспитывал – так мой Арсений за это возьмется!
– Если придет с фронта – прошептала Ольга зло, склонившись к женщине – отпустите меня! И больше не подходите! А не то... Не то я пойду к Соколихе, и на вас, и сыночка вашего порчу наведу!
Выпалила эти слова, не думая о том, что говорит – настолько сильной была злость на тетку Акулину, что хотелось ранить побольнее, чтобы ударило, как следует... Потому и сказала те страшные слова. Она, Ольга, тоже ведь не железная. Она за Илью переживает, ждет его, думает о нем и молится, чтобы все хорошо у него было, чтобы вернулся он домой поскорее.
Она быстро пошла по улице, не слушая воплей, которые раздавались ей вслед. Со злостью думала о том, что тетка Акулина получила то, что заслужила. Она, Ольга, ни слова не сказала бы ей о ее сыне и его возвращении домой, если бы та не стала говорить с ней о замужестве и «воспитании», да еще в таком тоне.
Ольгины отец и мать, в отличие от остальных деревенских родителей, рукоприкладством почти не занимались, так, иногда, прилетало хворостиной по мягкому месту, если уж дети совсем расшалятся – но и только-то. Потому злые слова тетки Акулины и запали девушке в самую душу. Отец никогда не позволял себе подобного, а тут какой-то Сенька, которого она терпеть не может, будет надеяться на то, что она станет его женой, да еще потом и воспитывать ее. Поздно уже... Это раньше она была безответной девчонкой, хоть и бойкой, но со взрослыми не спорила и не перечила им, а теперь... Теперь такого не будет – она повзрослела, и тоже зубы показывать может.
Конечно, жаль тетку Акулину и отца Сенькиного, которого тоже в армию забрали, но они с отцом Ольги о браке договаривались, прекрасно зная, что Ольга и Илья любят друг друга. Конечно, была у них надежда на то, что под гнетом родительского мнения – и Ольгиных отца – матери, и Ильи – молодые не выдержат, и расстанутся, но этого не произошло, а потому родителям Сеньки надо было думать, прежде чем соглашаться с отцом Ольги на брак. Да, она Сеньке нравилась, но даже Лука Григорьевич говорил тому:
– Не по себе тебе, паря, родители березу рубят. Поискал бы ты кого попроще – Ольга вон, Илью любит, так что эти родительские договоренности как бы не сыграли-то в обратную сторону...
И сыграли бы, если б не война. Сбежали бы Ольга и Илья и никакой родительский гнев не остановил бы их.
Как-то вечером, когда сумерки опустились на Камышинки и вечерняя прохлада расплескала свою свежесть на деревья и дома, не обходя стороной и тех, кто бродил по улицам в этот вечерний час, Ольга вышла во двор. С забора тут же соскочила юркая темная фигурка, худенькая, в армейской гимнастерке прямо на голое тело. Не разглядев сначала, кто это, Ольга вышла за калитку. От дома отдалялся младший брат Ильи – Аникушка, Аникей. Ольга окликнула его – почему-то подумалось, что он специально к ней пришел, принес от Ильи какие-то вести. Но тот, обернувшись на ее оклик, только рассмеялся громко и пошел дальше. Ольга сникла – наученные своими родителями, младшие Илюшины родственники тоже не очень-то ее и привечали. Она сначала думала о том, что делал этот юркий парнишка у них на заборе, но потом другие дела и заботы захватили ее.
Никитка же однажды сказал Ольге:
– Тетка Прасковья, мамка Ильи, твоей Наташке письмо отправляла – я сегодня самолично в райцентр возил.
– Вот как? – удивилась Ольга – чего это они... скорешились? Вроде я раньше за ними подобной дружбы не замечала.
Но она решила не спрашивать об этом у Наташи – не хотелось, чтобы подруга обиделась, да и вообще, Наташка ведь прекрасно знала, что Никитка почтарем заделался, так что она, Ольга, узнает, что Наташка пишет матери Ильи, а та – Наташке. Значит, ничего такого в тех письмах и нет.
– А Аникушка мне сказал, что мамка ихняя хворая лежит – продолжил Никитка, нахмурившись – то ли простуда у нее, то ли че...
Через несколько дней по деревне прошел слух, что братья Ильи, те, что старшие, собрались и сбежали в город – хотят прыгнуть в первый проходящий паровоз, и уехать на фронт.
– Во дураки! – говорили о них в деревне – найдут ведь, поймают и домой отправят – позору не оберешься!
Тетка Прасковья, узнав об этом по записке, оставленной Аникушкой, выла на всю деревню хриплым басом – не осталось ей никакой подмоги, только малявки одни, те, что младшие в семье.
– Нихто там с ними цацкаться не будет! – заявлял дед Куприян, со знанием дела поднимая вверх желтый, прокуренный палец – энто жа тебе – фронт! А не детский сад! Солдатикам нашим воевать надоть, а тут ишь – шпана желтопузая будеть под ногами вертетси! Так что зря Прасковья-то реветь – вернут ей скоро малых, да ишшо хворостиной поучат, как от мамки бежать!
Но проходили дни, а подростки, соблазненные на побег Аникушкой, так и не возвращались, и скоро тетка Прасковья совсем слегла от горя и болезни, клонившей ее к земле и не дающей свободно, полной грудью, вздохнуть.
Илья снова прислал письмо, в котором искренне радовался за победу под Москвой и поздравлял Ольгу. Также он написал, что Наташку отправили в другую часть, но она тоже скоро ему написала, и он ей ответил. Ольга же в своем письме робко спросила у него, не дадут ли ему отпуск, хотя бы на несколько дней, и Илья ответил, что скорее всего нет – впереди их ожидают еще более горячие времена, а потому на отпуск можно не рассчитывать.
«Но ты, Олюшка, все равно жди меня. Немца мы теперь гоним в хвост и гриву, так что и война может скоро закончится, и я домой вернусь. И обниму тебя наконец-то – соскучился по тебе, моей голубоньке, очень сильно. Обнять бы тебя, в глаза твои заглянуть...». И снова бессонная ночь, снова и снова она то письмо перечитывает, и плачет, и смеется сквозь слезы...
На собрании колхозников Лука Григорьевич заявил, что в деревнях орудуют банды, ищут, где бы и чем поживиться у колхозников. Многие, кто на фронт уходил, дома свои заколачивали, или же после их ухода родственники отдали богу душу, вот и оставались бесприютные дома стоять, сверкая пустыми глазницами темных окон.
Шатались по лесам бандиты разрозненными группками, – по два-три человека – заходили в деревни по ночам, разбивали окна тех заколоченных домов, отдирая хлипкие доски, собирали все, что считали ценным, и покидали деревню. Те, кто это слышал, только крепче вжимались в свои кровати, да носа боялись на улицу высунуть – в такой-то час, да не дай бог с бандитами теми схлестнуться. Лишь в нескольких деревнях, прошел слух, особо отчаянные солдатки, у кого ружья от ушедших на фронт мужей оставались, то ружье в окно выставляли, да взяв одного хотя бы бандита на прицел – если это в доме напротив, например, происходило – пуляли так, что остальные, в штаны наложивши, тут же сбегали, оставив раненного лежать около разоренного дома.
В один из дней, когда весна уже совсем вступила в свои права и принесла в Камышинки тепло и ни с чем не сравнимые весенние запахи, Ольга повязала на голову белый платочек, нарядилась в легкое летнее платье – наконец-то, а то надоели эти тулупы! – и пошла в лес. Хотелось прогуляться, подышать свежим воздухом... Одна она теперь гуляет – ни Наташки, ни Ильи рядом... Остановилась около куста багульника, вспомнила разговор с Наташкой, вздохнула грустно – в этом году багульник тоже не зацвел. И видимо, не зацветет уже, хотя вроде как и рано еще судить об этом. Потрогала нежные тонкие ветки, принюхалась – аромат неописуемый! Да только права старая Соколиха была, когда говорила ей, что сначала должно все зло на земле прекратиться, а потом и багульник зацветет...
Затем Ольга пошла на поле – сейчас оно было пустым и лишь зеленая нежная травка пробивалась там, где совсем недавно лежали огромные сугробы снега. Оперлась рукой о копну. около которой они частенько с Ильей сидели, подивилась – как еще ее не растащили?! Нащупала что-то в гуще спрессованной за зиму травы – странно, кто-то вилы бросил, торчит от них рукоятка... Вдохнула пресный запах сена, втянула в себя – запах весны, травы, родных просторов...
Услышав за спиной шаги, обернулась – в ее сторону направлялись двое незнакомцев...
Продолжение здесь
Спасибо за то, что Вы рядом со мной и моими героями! Остаюсь всегда Ваша. Муза на Парнасе.
Все текстовые (и не только), материалы, являются собственностью владельца канала «Муза на Парнасе. Интересные истории». Копирование и распространение материалов, а также любое их использование без разрешения автора запрещено. Также запрещено и коммерческое использование данных материалов. Авторские права на все произведения подтверждены платформой проза.ру.