Продолжаем обсуждать описание следствия по делу декабристов, как увидел его Поджио. Он иронизирует: «Как они гордо, спокойно, самонадеянно расселись вокруг этого стола, там поставленного! Тут лица и духовные, и военные, и гражданские, все три высшие классы, государственные, высшие члены и пр. Их так много, этих высоких, что они не уселись за столом, а должно было разместить их на возвышенном помосте, устроенном в углу правой стороны. Для такого торжества решительно объем залы не соответствовал, оно было и предвидено, но всякое другое избранное помещение вне фортеции найдено было неприличным и несовместимым с тою таинственностью, которою в таком государстве, как Русское, облекают дела такого рода!» «Стало жарко, невыносимо душно, солнце 10-го июля! И суд начинается при таких условиях! Что если сибариты, мои судьи, потеряют спокойствие духа и начнут наскоро метать свои вопросы? запутают себя и нас!» Ах ты, Боже мой! Кондиционеров не установили! Поджио пишет о том, что не было ни суда, ни
Продолжаем обсуждать описание следствия по делу декабристов, как увидел его Поджио. Он иронизирует:
«Как они гордо, спокойно, самонадеянно расселись вокруг этого стола, там поставленного! Тут лица и духовные, и военные, и гражданские, все три высшие классы, государственные, высшие члены и пр. Их так много, этих высоких, что они не уселись за столом, а должно было разместить их на возвышенном помосте, устроенном в углу правой стороны. Для такого торжества решительно объем залы не соответствовал, оно было и предвидено, но всякое другое избранное помещение вне фортеции найдено было неприличным и несовместимым с тою таинственностью, которою в таком государстве, как Русское, облекают дела такого рода!»
«Стало жарко, невыносимо душно, солнце 10-го июля! И суд начинается при таких условиях! Что если сибариты, мои судьи, потеряют спокойствие духа и начнут наскоро метать свои вопросы? запутают себя и нас!»
Ах ты, Боже мой! Кондиционеров не установили!
Поджио пишет о том, что не было ни суда, ни допросов.
«…возможно ли вообразить себе, сотня судей без допросов, без суда, засудила более сотни молодых людей на самые позорные и лютые казни!»
Но ведь и допросы, и разбирательство, и суд – всё это было, и продолжалось не один месяц. Или я чего-то не знаю?
«Итак, суд не состоялся в виде даже русского законоведения: мы не были допрошены, выслушаны, не требованы к оправданию, к защите, дозволенной, указанной законом. Верховный уголовный суд счел такой способ действия обременительным для людей, столь озабоченных государственными делами, и нашел гораздо удобнее положиться на указания Следственной Комиссии и принять их в неизменное руководство».
Опять открываем википедию. Читаем.
«17 декабря 1825 года Николай I указом учредил «Высочайше учрежденный тайный комитет для изыскания соучастников злоумышленного общества, открывшегося 14 декабря 1825 года» под председательством военного министра А. И. Татищева. Комитет 26 мая 1826 года был переименован в Комиссию для изысканий о злоумышленных обществах. С 17 декабря 1825 года по 17 июня 1826 года состоялось 149 заседаний следственного комитета»
Как я поняла, постоянно действующего уголовного суда в России не было.
«Активное участие в организации процесса осуждения декабристов принял М. М. Сперанский, который ещё в начале века составлял план образования правительственных и судебных органов. Ещё 25 июня 1811 года манифестом Александра I было утверждено разработанное им «Общее учреждение министерств», обозначившее необходимость организации Верховного уголовного суда по делам государственной важности… По поручению Николая I Сперанский занялся организацией судебного процесса над декабристами. Он не только предложил структуру суда, но и разработал детальные процедуры принятия его решений на основе классификации подсудимых по степени их вины, определяемой на основе записок с извлечениями из материалов персональных следственных дел. 1 июня 1826 года Николай I подписал Манифест и указ Сенату об учреждении Верховного уголовного суда и одобрил подготовленный Сперанским общий порядок («обряд») судопроизводства. В Манифесте отмечалось, что комиссия «в окончательном донесении представила нам всю совокупность её изысканий с приложением в подлиннике всех доказательств». Предъявление обвинений вверялось суду, который предписывалось составить из представителей трёх сословий: «Государственного Совета, правительствующего Сената» и «Синода» с присоединением лиц из высших воинских и гражданских чиновников. Чтобы продемонстрировать независимость будущих судебных решений, в состав суда не включались члены Следственной комиссии»
То есть, всё с точки зрения закона было соблюдено: Комиссия занималась расследованием, допросами, а потом все материалы был переданы в суд.
Но какая же обида сквозит в словах Александра Викторовича! Как же он унижен, потрясён тем, что вот ещё вчера он был таким уважаемым человеком, а сегодня вдруг… При всём моём уважении и сочувствии к декабристам, так и хочется сказать: а не надо было нарушать законы!
«Как, говорил я себе, вчера на двух тройках прикатил я ко дворцу; на одной сидел я с адъютантом генерала Набеля, поручиком Свечниковым, на другой следовал за мной при унтер-офицере находившийся у меня в услужении шляхтич, пан Ян Соколовский: вчера еще услуживали мне офицеры Преображенского моего же полка. Они меня на гауптвахте осматривали, раздевали, одевали. Вчера еще я был и ночевал во дворце (большая комната в нижнем этаже против Адмиралтейства, от государева крыльца направо. Там было три, четыре дивана но углам с ширмами, отделяющими вводимого гостя от других); сегодня я беседовал в Эрмитаже с В. В. Левашевым (допросы его более походили на беседу: так были они вежливы и мало настойчивы), сегодня же представлялся кому же? — самому государю. Сам он, хотя и удостоил меня обещанием расстрелять в 24 часа, но все-таки был милостив, не гнушался мной, а говорил…
А теперь, теперь заброшен в эту смрадную яму и никто, никто не отзывается: все от меня отворачиваются, бегут и как от прокаженного затворяются! Какая же это сила, спросил я себя, которая так чародейно, мгновенно могла подействовать, чтобы ввергнуть меня в такую пропасть бессилия? Каким образом совершается и возможен этот процесс насилия над существом, над человеком, наполненным одними высшими человеческими стремлениями, и этот человек отчуждается от всего мира и заживо погребается! И нет этому политическому лицу ограждения; нет для него ни защиты, ни оправдания; нет суда — он заранее обречен на казнь; казнь будет его кровью и плотью! Такое сознание ничтожности своей, при таких условиях неизбежной гибели, есть высшее оскорбление, высшая обида, какая только может быть нанесена властью истинно русскому государственному преступнику! Нет, не страх его возмущает, не утрата жизненных условий, положения, — нет. Здесь задето его самолюбие, к добру направленное; здесь глубоко потрясено его высокое человеколюбивое достоинство. Я не убийца, и не вор, и не разбойник, для которых весы и мера, при разных изменениях, одни и те же во всех государствах, — нет — я политический, как назвали меня, преступник и у меня мерило не ваше, а свое».
А как недоволен был Поджио тюремным рационом!
«Вдруг ключ заскрипел в замке, дверь растворилась и входит сторож (они все на один покрой) и расставляет на столе миску оловянную, со щами — одну, другую с гречневой кашей и тарелку, на которой разложены четыре кусочка высохшей телятины.
— Это обед? — спросил я. Молчание.
— Дай же, — я сам себе отвечал, — поизведаю эту стряпню.
Щи — что за капуста! Что за жир, вдобавок подгорелый. Не могу пропустить, да и только. Посмотрим телятину, на воде жаренную; на каше должен был остановиться; горчайшее сливочное масло до того меня покривило, что сторож, кажется, счел меня за бунтовщика, так скоро вынес почти нетронутый обед».
И чуть ниже:
«…я солдатского черного хлеба не могу есть, а в белом мне отказали.
— Булка положена за чаем…
…Под вечер принес мне сторож кружку чаю, четыре кусочка сахару и ломоть булки.»
Не берусь судить о качестве блюд, но сам факт, что государственному преступнику подают обед с первым и вторым, да ещё и с четырьмя кусочками телятины – по-моему, вполне неплохо.
Записки Поджио явно производят впечатления незаконченных, неотредактированных, местами противоречивых и отрывочных. Хронологически они не выходят за рамки его нахождения в каземате, то есть о Сибири в них нет ни слова. Но всё равно читать их было очень любопытно.
А завтра я хочу подытожить разговор о "Записках" Поджио, прокомментировав предисловие к ним, которое написал историк Сергей Яковлевич Гессен и из которого мы сможем лучше понять личность декабриста Поджио.
Окончание следует...
