Игорь стоял у окна, разглядывая темнеющее октябрьское небо. Старый клен во дворе покачивал почти голыми ветвями, и редкие желтые листья, кружась, падали на мокрый асфальт. Порыв ветра бросил горсть капель в стекло, и они медленно стекали вниз, оставляя кривые дорожки. В детской комнате сын Антошка увлеченно собирал конструктор, изредка что-то приговаривая себе под нос. Теплый свет настольной лампы создавал уютный ореол вокруг его русой макушки. Привычные звуки родного дома, такие уютные еще неделю назад, теперь отдавались глухой болью где-то под сердцем.
Елизавета вошла неслышно, остановилась у дверного проема. Ее присутствие Игорь почувствовал спиной – как всегда за пятнадцать лет брака. От нее пахло ванилью и корицей – видимо, снова пекла Антошкины любимые булочки, пытаясь загладить невысказанную вину.
— Нам нужно поговорить, — тихо произнесла она, теребя край домашнего свитера.
— О чем? — не оборачиваясь, спросил Игорь, чувствуя, как предательски дрожат руки. — О том, что ты беременна? Или о том, от кого?
Елизавета судорожно вздохнула. В комнате повисла тяжелая тишина, только тиканье старых часов, подаренных когда-то родителями на свадьбу, отмеряло секунды их рушащейся жизни.
— Игорь, прошу, выслушай меня, — голос Елизаветы дрожал. — Я должна все объяснить...
— Объяснить? — он резко развернулся, сжимая в руках смятый листок с результатами генетического теста. — Что именно ты хочешь объяснить? Как спала с другим, пока я был в командировке? Или как планировала скрыть правду?
— Я не планировала! — воскликнула она, прижимая руки к груди. — Все вышло случайно, я не хотела...
— Не хотела? — горько усмехнулся Игорь. — А как ты хотела? Чтобы я не узнал? Чтобы растил чужого ребенка, думая, что это мой?
— Папа, что случилось? — донесся встревоженный голос Антошки из детской.
— Ничего, сынок, — мгновенно смягчив тон, ответил Игорь, с трудом сдерживая клокочущий в груди гнев. — Играй, мы с мамой просто разговариваем.
Елизавета прикрыла дверь в детскую и приблизилась к мужу: — Давай хотя бы не здесь. Антошка все слышит.
— А где? — горько усмехнулся Игорь. — На кухне? В спальне, где ты мне лгала последние месяцы?
— Ты можешь презирать меня, — прошептала она, глотая слезы, — но подумай об Антошке. Он не должен страдать из-за моей ошибки.
— Ошибки? — он сжал кулаки так, что побелели костяшки. — Измена – это не ошибка, Лиза. Это выбор. Твой выбор.
— Я знаю, что виновата, — она опустила глаза, по щекам текли слезы. — Но у меня есть причины...
— Причины? — перебил он, чувствуя, как внутри все переворачивается от боли и ярости. — Какие могут быть причины для предательства? Пятнадцать лет брака, наш сын... Все это ничего не значит?
— Значит, — прошептала Елизавета, дрожащими пальцами вытирая слезы. — Именно поэтому я здесь, говорю с тобой. Я могла уйти, но...
— Но решила остаться? — Игорь покачал головой, чувствуя, как к горлу подступает горький комок. — Из жалости? Или просто некуда идти?
В этот момент из детской донесся грохот упавшего конструктора и приглушенное всхлипывание. Они оба замерли, прислушиваясь. Антошка плакал тихо, явно стараясь, чтобы родители не услышали. Этот детский плач словно острым ножом полоснул по сердцу.
Игорь посмотрел на жену – осунувшуюся, с покрасневшими от слез глазами, такую чужую и одновременно до боли родную. В памяти против воли всплыло их первое свидание, счастливые глаза Лизы в день свадьбы, ее улыбка, когда она держала на руках новорожденного Антошку...
— Я не знаю, смогу ли когда-нибудь простить тебя, — тихо произнес он. — Но ради сына... ради Антошки... я постараюсь.
Следующие дни растягивались в бесконечность. Игорь переселился в кабинет, застелив старый диван потертым пледом, который хранился там еще со времен его холостяцкой жизни. Знакомый запах пыльной кожи диванных подушек и книжных страниц теперь стал его единственным утешением. Каждое утро он просыпался с надеждой, что все это дурной сон, но реальность безжалостно напоминала о себе скрипом половиц за дверью, когда Елизавета проходила мимо, и приглушенными голосами из кухни.
Антошка чувствовал напряжение между родителями и стал непривычно тихим, словно боялся лишним звуком спровоцировать новую ссору. Его звонкий смех, еще недавно наполнявший квартиру, теперь звучал редко и неуверенно.
— Пап, а почему ты больше не спишь с мамой? — спросил он однажды за завтраком, ковыряя ложкой остывшую кашу.
— Мне нужно работать допоздна, — солгал Игорь, избегая встречаться взглядом с застывшей у плиты Елизаветой. — Не хочу вас будить.
— А когда ты перестанешь так много работать?
Игорь не нашел, что ответить. В повисшей тишине было слышно, как капает вода из неплотно закрытого крана.
В один из вечеров, когда сын уже спал, Елизавета постучала в дверь кабинета. Ее силуэт в дверном проеме показался Игорю непривычно хрупким.
— Можно войти? — голос звучал неуверенно.
Игорь оторвался от ноутбука, где бессмысленно перечитывал рабочую почту: — Входи, раз пришла.
Она присела на край дивана, расправила складку на домашнем платье. В тусклом свете настольной лампы было заметно, как осунулось ее лицо за последние недели.
— Я должна тебе все объяснить, — начала она, нервно теребя рукав. — Ты имеешь право знать.
— А раньше я права не имел? — он захлопнул ноутбук с такой силой, что по комнате эхом прокатился хлопок.
— Имел, — кивнула она, вздрогнув. — Но я боялась. Боялась потерять тебя, разрушить семью...
— И решила сделать это по-тихому? — горько усмехнулся Игорь, чувствуя, как внутри снова поднимается волна гнева.
— Нет, — она покачала головой, и в полумраке блеснули слезы. — Я... я сама не знала, как поступить. Помнишь, полгода назад, когда ты уехал в командировку на две недели?
— Помню, — глухо ответил он, сжимая подлокотники кресла. — Продолжай.
— Я встретила своего первого мужа, Сергея, — ее голос дрогнул. — Он появился внезапно, сказал, что болен, что ему осталось недолго...
— И ты решила его утешить? — Игорь почувствовал, как к горлу подкатывает комок ярости. — Своим телом?
— Не говори так! — она вскинула голову. — Это была слабость, минутное помутнение... Мы были когда-то очень близки, и видеть его таким – умирающим, одиноким...
— А обо мне ты подумала? — он резко встал. — О нашем браке? О клятвах, которые давала?
— Я думала только о том, что он умирает, — прошептала она. — Что это его последняя просьба...
— Просьба? — Игорь рассмеялся страшным, лающим смехом. — То есть он попросил, и ты не смогла отказать?
— Ты не понимаешь! — она тоже поднялась. — Мы были женаты пять лет, планировали детей... А потом он начал пить, и я ушла. Но часть меня всегда...
— Всегда любила его? — Игорь почувствовал, как земля уходит из-под ног. — А я? Пятнадцать лет нашей жизни – это что было?
— Это была и есть настоящая любовь, — она шагнула к нему. — Игорь, пойми, то, что случилось с Сергеем – это как наваждение, помутнение...
— А теперь ты носишь его ребенка, — он отступил к окну. — И хочешь, чтобы я это принял?
— Он умер месяц назад, — тихо сказала Елизавета. — Рак легких, последняя стадия. Он так и не узнал о ребенке.
— И что теперь? — Игорь повернулся к ней. — Я должен стать благородным рыцарем? Спасти падшую женщину?
— Нет, — она покачала головой. — Я прошу только об одном – дать мне шанс искупить вину. Ради Антошки, ради нас...
— Нас больше нет, Лиза, — он устало опустился в кресло. — Есть только Антошка. И ради него... — он замолчал, глядя в темное окно, где отражались их силуэты.
— Ради него ты останешься? — в ее голосе прозвучала надежда.
— Не знаю, — честно ответил он. — Правда не знаю. Но попробую.
***
Воскресное утро выдалось неожиданно солнечным. Морозный воздух искрился в лучах зимнего солнца, а на карнизах намело пушистые снежные шапки. Антошка с самого пробуждения крутился вокруг отца, то и дело заглядывая ему в глаза своими серыми, такими похожими на отцовские:
— Пап, ты обещал научить меня кататься на велосипеде! Помнишь? У меня уже все колени в синяках от падений, а с тобой я точно научусь!
Игорь помнил. Это обещание он дал неделю назад, еще до того, как узнал правду. Тогда все было проще – черное оставалось черным, а белое белым.
— Антош, может, в следующий раз? — попытался отговориться он, чувствуя, как сжимается сердце от виноватого взгляда сына.
— Но ты обещал! — в голосе мальчика зазвенели слезы. — Ты теперь все время занят, и мама грустная... — он запнулся, закусив губу. — Вы больше не любите меня?
Игорь резко встал из-за стола, едва не опрокинув чашку с остывшим кофе: — Кто тебе такое сказал?
— Никто, — Антошка шмыгнул носом, теребя рукав свитера. — Я же вижу. Вы больше не разговариваете, не смеетесь. Мама плачет по ночам, а ты спишь в кабинете. Это из-за меня? Я что-то сделал не так?
— Нет, малыш, — Елизавета подошла к сыну, попыталась обнять, но он отстранился, впервые за все время отвергая материнскую ласку.
— Тогда почему? — требовательно спросил мальчик, переводя взгляд с одного родителя на другого. — Почему все изменилось? Петька из моего класса говорит, что когда родители так себя ведут, они обязательно разводятся!
Игорь почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он посмотрел на жену – она стояла бледная, прижав руки к животу, где рос чужой ребенок. В ее глазах застыл немой вопрос и мольба.
— Антош, — он присел перед сыном на корточки, глядя в заплаканное лицо. — Иногда взрослые... ошибаются. Делают друг другу больно, сами того не желая.
— Как я, когда случайно разбил мамину любимую чашку? — всхлипнул мальчик.
— Да, — кивнул Игорь, чувствуя, как щиплет глаза. — Только взрослые иногда разбивают что-то более ценное, чем чашка. Что-то, что очень трудно склеить обратно.
— Но ведь можно попробовать? — в голосе Антошки появилась надежда. — Когда я разбил чашку, мы с мамой попытались ее склеить. Она стала немножко кривая, но все равно красивая.
Елизавета тихо заплакала, прикрыв рот ладонью. Игорь поймал себя на мысли, что впервые за последние недели не чувствует к ней отвращения – только бесконечную усталость и что-то похожее на сочувствие.
— Пап, — Антошка вдруг крепко обнял его за шею, прошептав прямо в ухо, — я очень-очень тебя люблю. И маму люблю. Пожалуйста, не уходи, как папа Пети. Он теперь совсем не приходит, даже на день рождения не пришел...
Игорь обнял сына, чувствуя, как по щекам катятся непрошеные слезы: — Я никуда не уйду, сынок. Обещаю.
— Правда? — мальчик отстранился, внимательно глядя отцу в глаза.
— Правда, — твердо ответил Игорь. — А теперь иди, одевайся. Пойдем учиться кататься на велосипеде.
Когда восторженный Антошка убежал в свою комнату, Елизавета тихо произнесла: — Спасибо...
Игорь поднял на нее взгляд: — Не благодари. Я делаю это не для тебя.
— Я знаю, — она грустно улыбнулась. — Но все равно спасибо. За то, что даешь нам шанс..
***
Прошло три месяца. За окном падал мягкий февральский снег, укрывая город белым покрывалом. В воздухе кружились крупные хлопья, словно кто-то на небесах решил устроить праздник. Игорь сидел в кухне, наблюдая, как Антошка, высунув от усердия кончик языка, выводит буквы в тетради. Елизавета готовила ужин – ее живот уже заметно округлился под свободным платьем, и она то и дело придерживала поясницу рукой.
— Мам, а когда братик родится? — спросил вдруг Антошка, оторвавшись от домашнего задания.
— Весной, солнышко, — ответила она, бросив осторожный взгляд на мужа.
— А я смогу с ним играть? — мальчик отложил ручку. — И научу его кататься на велосипеде, как папа научил меня?
Игорь почувствовал, как сжалось сердце. Тот воскресный день, когда они впервые вышли во двор с детским велосипедом, стал поворотным в их жизни. Падая и поднимаясь, Антошка учился не только держать равновесие – он учил своих родителей заново верить друг другу.
Они медленно, словно впервые, узнавали друг друга. Неловкие ужины за общим столом сменились неспешными разговорами. Игорь по-прежнему спал в кабинете, но уже не запирал дверь. А Елизавета... она больше не плакала по ночам.
— Пап, — Антошка подошел к отцу, забравшись к нему на колени, как в раннем детстве, — а ты правда будешь любить моего братика?
Игорь встретился взглядом с замершей у плиты Елизаветой. В ее глазах читался страх и надежда одновременно.
— Каждый ребенок заслуживает любви, независимо от того, как он появился на свет.
За стеклом все так же падал снег, укрывая прошлое белым покрывалом забвения. Антошка обнял отца за шею:
— Я тебя люблю, папочка. Ты самый лучший.
— И я тебя люблю, сынок, — ответил Игорь, крепко прижимая к себе мальчика.
В этот момент Елизавета тихо охнула, прижав руку к животу: — Он толкается...
Антошка соскочил с отцовских колен и подбежал к матери: — Можно я потрогаю?
Она взяла его ладошку и положила на живот. Мальчик замер, а потом расплылся в счастливой улыбке: — Папа, иди скорей! Он правда толкается!
Игорь медленно поднялся. Каждый шаг давался с трудом, словно он шел против сильного ветра. Но он все-таки подошел и осторожно положил руку рядом с ладонью сына. Под пальцами отчетливо чувствовались толчки новой жизни.
— Видишь? — прошептала Елизавета. — Он уже знает, что его здесь ждут.
Игорь ничего не ответил, но руку не убрал.