Сказка №19.
Жил-был в Лесу Медведь. Ягоды собирал, рыбу ловил и мёд добывал. И решил он однажды посмотреть, как люди в городе живут.
Пришёл Медведь в город. И сразу попал на рынок. Купцов - видимо-невидимо, а народу - море. Все снуют туда-сюда, выискивают что-то, а иные с глазами вытаращенными бегут и руками цап-цап, точно хватают что.
Пошёл Медведь туда, где очередь большая: сто человек друг дружке в затылок дышат. Пробрался косолапый, глядь: купец пузатый ошейники народу продаёт. Кричит во всё горло: «Налетай, покупай! Ошейники для любой шеи! Сто лет носить будете - не сносите!»
Плюнул Медведь и вон пошёл.
Видит: другая очередь. Двести человек друг другу в спину смотрят, толкаются, ругаются, поскорее к прилавку пролезть хотят. Пробрался косолапый кое-как, глядь: купчина толстопузый другие ошейники продаёт. Кричит во всё горло: «Налетай! Покупай! Таких ошейников нигде не сыщешь! Раз наденешь - больше не сымешь!»
Зарычал Медведь, растолкал всех, плюнул и вон пошёл.
Видит: третья очередь. Триста человек стоят и друг другу в спину глядят. Бранятся, пихаются, поскорее к прилавку пролезть хотят. Пробрался косолапый кое-как, глядь: купчище бочкопузый третьи ошейники продаёт. Кричит во всё горло: «Налетай! Покупай! Забирай удачу! К каждому ошейнику кнут в придачу! Весь день секи себя, вечер настанет, а рука не устанет!»
Заревел Медведь, растолкал всех, опрокинул лавки, плюнул и в Лес убежал.
Сказка №20.
Шёл по дороге и встретил трёх крестьян. Один - в лаптях, другой - в калошах, третий - в тухлях: худой, угрюмый и небритый. Спрашиваю:
- Чьего помещика будете?
Один говорит, что Сберского, другой - Втобешного, а третий гордится и блестит аж, молчит, ожидацию держит, пока его испросют, умный такой да свободный.
- А ты чьих будешь крепостной?
- А я Альфина буду, с соседней дерёмни.
- А что ж ты такой гордый? Аль не секут тебя?
- Как не секут?! Обижаете. Секут по самому твёрдому расписанию. И по праздникам секут, несмотря что все забывают. А наш барин самый крепкий умом, всё помнит. И сечёт исправно. Не то что какой боров деревенский, которому храпится сладко, когда сечь надо по распорядку, - и даже кулак в бок упёр и ногу в тухле выставил.
«Ну, - думаю, - это цельный граф предо мной».
Смотрю: те двое понурились. Съели, как говорится. И стали третьему что-то в уши шептать, чтоб тоже, наверное, так в тухлях ходить, по-графьи, умными да свободными.
Сказка №21.
Жил-был один мыслитель, который всё думал о том, как основать на его земле новое царство, да такое сильное, чтоб всякий враг убоялся на него покуситься. Но царство по его хотению всё не устанавливалось, а по чьей-то другой воле или по Божьему промыслу образовывалось.
Мыслитель грозил кулаком в окошко, но по-егойному всё не выходило. Не все его слушались, а он желал, чтоб непременно все слушались, потому что думал, что если все без исключения послушаются его приказаний, то царство настанет. И такая ненависть иногда в нём разгоралась, что хотелось ему истребить всех, кто помехой у него стоит: мол, тогда, истребив врагов всеобщего счастья, заживём, как в сказке. В такие дни он часами сидел у окна, глядя на праздных и оттого ненавистных ему горожан, давил мух пальцем и ничего не писал в свою толстую тетрадку, кроме палочек, которыми обозначалось число задавленных мух.
И вот как-то приснился ему такой сон.
Видится ему, будто он император над тысячей мужиков. Возвышается он над ними, как над муравьями, и чувствует власть безграничную, чувствует, что его воля сильнее всех мужичьих воль, чувствует, что как повелит, так и будет. А мужички не все одинаковые: есть простые и честные, с прямым взглядом, а есть и хитренькие, и жадненькие, и глупенькие, и такие, которые как будто бы себе на уме. Мужички разные, а царство впереди мыслителю кажется одно, где всё по-егойному, без извилин и безо всякой опасности. И видит он, что каждый десятый мужик как будто что-то такое в себе несёт, что идеалу егойного царства угрожает. А не будь этих ста мужичков, царство-государство такое построится, что затмит все предыдущие. Это уже будто в каком мираже видится. Но тут же и другой мираж встаёт: от разных мужичков и разные дела, и оттого царство не по образцу выходит.
«А ты истреби сто», - слышит мыслитель чей-то голос. И кажется ему, что это как будто и его голос, как будто сам он только что это и подумал.
И велит он девятистам истребить сто.
- Это для вашего невиданного счастья нужно, потому что будет тогда у вас самое сильное царство, и ни один враг на него не покусится, а сами вы будете богаты и счастливы.
И побили сто мужичков.
Будто бы ещё больше стал мыслитель, и ещё меньше - мужички.
И стали мужички царство сколачивать. Закипела работа. Откуда-то бабы появились, нарожали детей. А мыслитель уже вовсе не мыслитель, а полный царь своего совершенного царства, которое растёт, растёт... Каждый день строится по тысяче домов, рождается по тысяче детей. И год за годом так.
Как вдруг в какой-то год, то ли в день основания царства, то ли в другой день, рождается среди тысячи детей сто беспрерывно плачущих. И плачут они, ни на мгновение не переставая, ревут, заливаются. И никто ничего поделать не может, никто ничего понять не может. Откуда туча набежала? За что наказание это? И с того дня что-то сыпется вниз в царстве, как будто стена сползает у дома. Да и правда: начинают разрушаться дома: трещины их бьют. Трещины и меж людьми появляются. И какая-то тоска стучится в мужичьи сердца.
«А ты истреби сто», - слышит царь чей-то голос, чужой и как будто смеющийся, даже насмехающийся, тянущий «с»...
И с каким-то младенческим плачем просыпается.
Сказка №22.
Не так давно ездили в Выборг. Хорошо ехать в «Ласточке»: тепло, светло, недорого. Лети себе и гляди в большое окно на природу. А природа удивительнее всякой мысли, что гнездится в голове. Смотришь на неё и забываешь думать обо всех необязательностях. Иногда скажешь «смотри», и смотрим.
А тут вдруг:
- Смотри!
- Что там?
А там дым меж деревьев. Костёр жгут. Над костром - длинная толстая палка. К палке привязан человек за руки и за ноги. А над ним стоят три медведя. Один с балалайкой, другой с бутылкой водки, а третий в ушанке. И дровец подкидывают. А у бедного человечка уже куртка его охотничья дымится, вот-вот вспыхнет.
«Ну, - думаю, - нет времени думать, надо спасать!»
Сорвал стоп-кран, двери открыл и побежал выручать мужичонку. На ходу соображаю: «Как это я так разглядел всё? Иной раз не вижу, как двоечник под носом контрольную списывает, а тут обхватил всё взором в одну секунду. Чудеса!»
- Чудеса, Григорий Анатольевич, чудеса, не сумлевайся, - возвестил мне какой-то голос.
Добежал до медведей. Говорю:
- Здравствуйте, братья мои дорогие! Что это вы затеяли? Он же живой человек. Помилосердуйте, не губите мужичонку.
А мужичонка что-то лопочет на непонятном наречии. Ни слова не разобрать.
- Ты штоль финн? - говорю.
- Да!
- Заплутал, поди - говорит один медведь. - Ружьишко его мы изломали.
«Вон оно как», - думаю да чешу в затылке, а сам на медведей гляжу с укоризною: мол, втроём-то на одного. Они сначала глаза отвели, стыдно ж, а потом оправились.
- А ты, Григорий Анатольевич, не знаешь, что он про нас в газете писал! Пакостник! - сказал тот медведь, который в ушанке, и ткнул охотника палкой в бок.
- А меня нарисовал с водкой в лапе!
- А меня с этой ба-ла-лай-кой! - сказал третий и хрясь мужичонку по голове этой балалайкой.
Тут медведь, который бутылку держал, вдруг замахнулся ей, но потом увидел, что недопитая, и передумал. Говорит:
- Досталось тебе ужо. Пожалею болезного.
Вдруг дождь пошёл. Да такой сильный, что не только костёр затушил, но и куртку охотничью так напитал, что она целую бочку воды набрала, отчего мужичонка отяжелел сверхпалочно. Палка треснула, и пленник упал на золу. Перепачкался весь, пока подымался и верёвки стряхивал.
- Уу, чумазый! - пнул мужичка медведь в ушанке. - А ещё обзывается!
- Ну что, натерпелся? - говорю. - Будешь ещё пакости писать про медведей?
- Нии будда, - и заплакал.
Жалко его стало. Стоит мокрый весь, грязный, пленный и виноватый, кулаками глаза трёт.
- Отпустим его, ребята?
- Отпустим, Григорий Анатольевич. Пущай бегит, - сказал тот, который с бутылкой, а потом всучил бедному водку: - На!
- И балалайку забирай. Я и на пне сыграю.
- И шапку держи, а то обмёрзнешь, - и нахлобучил ушанку.
Заплакал мужик ещё сильней. Медведи его обступили.
- Ты чего? - говорят.
- А мошнаа йа у фаас остаану? Мошнаа? Фы дообры, а не слой.
- Оставайся! У нас места много. Только в газеты про нас не печатай неправду.
- Спаасипа!
Тут мужик шапку сорвал с головы, бросил её оземь, по струнам ударил и пустился плясать на радостях.
А я, пока медведи на него дивились во все глаза, побежал на электричку.
Сказка №23.
Как-то одному добренькому человеку приснился такой сон.
Снится ему, что он спит в своей постели в северном городе северной своей страны. Как вдруг река выходит из берегов, вышибает волной окно его скромного жилища, хватает, как рукой, его кровать и несёт куда-то на запад.
А человек всё спит. Просыпается только тогда, когда волна выносит его на какой-то удивительный берег.
Всё здесь пышно, величественно, комфорт везде чрезвычайный. Тут тебе и дворцы, тут тебе и дороги, а дураков вовсе нет. Добренький человек сразу подумал, потому что давно уже и ждал, едва не требовал: «Это мне награда за мой огромный ум и за мою выдающуюся доброту. Наконец-то я попал в мир, который меня достоин и которого я достоин. Красота-то кака кругом! Удобствие како!»
Не успел он мыслью своей насладиться, как под руку его подхватил какой-то господин. Это был очень изысканно одетый, уже не молодой человек. И человек удивительный: кажется, тоже огромного ума и выдающейся доброты; а смотрит на вас так, как будто он на свет рождён для того только, чтоб вас встречать и ваши прихоти угадывать. Гость очень обрадовался и даже немножечко загордился: вон я какой, мол, раз меня такой человек встретил.
- Как я вам рад, как рад! Мы вас так давно ждали! Для меня большая честь показать вам наш город.
- Здра... Тьфу! Мерси, месье! И я рад чрезвычайно! Наконец-то!
- Пройдёмте за мной. Я покажу вам наши великолепные дворцы, наши изысканные рестораны и уникальные музеи.
Подходят они к первому дворцу.
- Ах, какое великолепие! - вздыхает гость. - Откелева только тако изящество?
- Этот дворец мы построили, когда захватили одну очень богатую, т.е. я хотел сказать очень опасную страну, которая могла бы на нас напасть, если бы у неё была такая сильная и жестокая армия, как у нас. Пускай эта страна очень далеко от нас, но... Словом, народ был благодарен королеве и попросил её построить дворец.
- А это что за красота? - спросил гость, указав на дворец, стоявший рядом.
- А этот дворец мы построили, когда завоевали соседей той опасной страны. Они долго не хотели с нами воевать, но наши министры очень хорошо поработали и всё-таки заставили их взять оружие. Тут мы их и растерзали как опаснейших злодеев! - сказав это, изящный господин как-то скрипуче засмеялся. - Наши подданные были очень благодарны королеве и попросили её построить дворец.
- А это что за роскошь?
- О, это дом, которых у нас много, он построен в честь мира и процветания, скоропостижно наступивших на покорённых территориях. С тех пор деньги так и текут в нашу казну, и куда-то ведь надо их девать, вот мы и строим.
- Браво!
- А сейчас мы поедем в ресторан обедать.
Тут же подкатила самоходная коляска, вожатый открыл дверь для гостя, уселся сам, и они покатились по ровной, как зеркало, дороге.
- Это не дорога, а чистейшее удовольствие. Кто её построил?
- Рабы. Те, что приехали из покорённых стран. Но они счастливы, ведь у себя дома они бы умерли с голоду, а здесь они получают деньги, почти как люди. Мы научили их гордиться рабским положением и позволяем им нехитрые развлечения: даём им булку и мяч.
- Это гениально! Вы осчастливливаете всех, до кого дотянетесь.
- Ну что вы? Вы преувеличиваете.
- А нет ли бунтовщиков?
- Очень даже есть! Но мы их любим. Мы сажаем их в специальные просторные клетки: сообщества, университеты, редакции - и позволяем бунтовать сколько им угодно. Даже даём за это конфеты. А вот когда они бунтуют сверхмеры, или не в ту сторону, или отказываются от конфет, мы их вычеркиваем.
- Разумно! Как у вас всё разумно устроено!
- Нам пора выходить. Ресторан!
В ресторане их уже ждали. Зал сверкал, было хорошо натоплено, о чём с особым приятством сообщили гостю, в углу располагался оркестр.
- Предпочитаете рюмку ледяной водки под русскую народную? - спросил вожатый.
- Что вы?! Что вы?! Виски! Под английскую народную!
- Под русскую народную, - прозвучал чей-то тихий, но уверенный голос.
Всё вдруг умолкло. Головы повернулись туда, откуда был голос.
За столом сидел самый настоящий мужик, с редкой бородёнкой, с родинкой на щеке. Он прямо смотрел на гостя и на его вожатого, отчего те начинали нервничать и сомневаться в необходимости музыки к обеду.
- Да к-к-кто ты такой? - спросил добренький человек мужика.
- Левша. Сейчас домой поедем и дорогой будем пари держать. Собирайся.
И человек тут же проснулся. Вскочил с кровати, как ужаленный, и подбежал к окну. Река текла спокойно, мела метель.
Сказка №24.
Иноземный олигарх грабит всё человечество, чтобы набить себе карманы, настроить замков, учинять в них непотребства и травить бедный народ всякими ядами, видимыми и невидимыми. Иноземный чиновник думает, как удобнее в белых перчатках ограбить чужие страны али врага назначить, чтоб всем кагалом его потрошить, чтобы набить казну да настроить замков, чтобы учинять в них непотребства и травить бедный народ всякими ядами, видимыми и невидимыми.
Но не то российский олигарх.
Но не то российский чиновник.
Российский олигарх богобоязненный, оттого рассуждает так: «Коли не дал мне Господь желанной бедности, а дал нести оковы богатства тяжкого, то через то и буду служить ближнему, через то каждую копейку понесу на благое дело, чтоб ни одно дитя в родном Отечестве, любимом пуще живота моего, не знало ни в чём нужды, чтоб ни один болезный не остался без братской помощи, чтоб ни одного голодного али бездомного не было там, куда очи мои глядят».
Бывает, встретит один российский олигарх другого и похваляется:
- Я, брат, десять школ построил, десять тысяч детей напитал знаниями светлыми и пищей для животов, а тако и жилищ для них возвёл просторных!
- Не хвались, брат! Пускай о тебе другие скажут. Гордости в тебе много. Умолчал ведь я, что тысячи жизней спас, каждая из которых дорога мне теперь, как единственная рубаха, что на теле моём бренном. Никому об том не сказал. И ты не хвались. Дела наши малые, силы наши невелики.
Дом у российского олигарха скромный: две комнатки да кухонька. Мебель деревянная вся, посуда простая. Герани да фиалочки на окошках. Вор в такой дом не пойдёт, потому что ни злата, ни серебра там не держат. Только богатство душевное там, а его разве украдёшь? Дома кошка Мурка али кот Барсик, чтоб детишкам друг был среди зверья, чтоб росли они с ласкою в сердце ко всему живому.
Олигарх российский духовно богатый прежде всего. В том его отличие от иноземного и есть.
Российский чиновник брат ему. Бывает, идёт по улице, дивится делам братьев своих: «Как ладно всё устроили! Какая лепота кругом!» Сердце его светится от любви к Отечеству ненаглядному, как у отрока влюблённого. Встретит такого же пешего чиновника и скажет ему:
- Ты русский, ты знаешь трёх сестёр: веру, любовь и надежду.
- Истинно так, брат, истинно так!
И живут по любви к народу простому и всю жизнь свою службе отдают, а себе ни гроша, ни кулёчка за то не требуют, говорят: «Мне главная награда, что братья мои ни в чём нужды не знают, что Отечество любимое год от году краше. А мне ничтожному угла любого хватит, чтоб век свой прожить, калачиком где свернуться да ночь до любимой службы скоротать». И живут, веря, что грешную душу Господь примет и не прогонит во ад кромешный. И надеются, что через дела их сердца человеческие умягчатся и будет свет в лицах.