— И вообще, волшебство это бессмысленная чушь! Вы полные кретины, если считаете иначе! — старый волшебник почти силой вытолкнул нас в подъезд и захлопнул стальную дверь.
Я еле успел неловко попрощаться, а Кир даже и не пытался. Застучали замки и засовы, зазвенела дверная цепь, а мы переглянулись и вышли из душного подъезда на ночную улицу Гвентры.
Стоило вдохнуть и голова закружилась: сладко пахло черемухой, прохладный летний ветер гонял лепестки роз и яркие бумажные самолетики, не давая им опуститься на вымощенную крупными булыжниками мостовую.
Кажется, я забыл у волшебника кепку, но возвращаться за ней не хотелось. Гвентра что-то забрала — вернет столько же или больше.
Из переулка и вдаль по улице пробежала тень кота, пару секунд спустя за ней помчался и сам кот, черный — как своя тень.
— Если не догонит до рассвета, потеряет навсегда. — заметил Кир, потом достал трубку и начал набивать табак. Посмотрел на дверь, из которой мы только что вышли, вздохнул и заворчал на меня.
— Вот ты сразу решил, что он — ненужный человек! Пресный, скучный, неинтересный — стало быть, лишний. А его просто жизнь сделала теоретиком. Для него волшебство — это котел с кипящим маслом: всякий раз, когда он пытался к нему подступиться, то обжигался паром, или горячая капля прыгала на кожу, оставляя незаживающий ожог... Тогда он решил, что безопаснее будет его перехитрить. Начал наблюдать издалека, описывать этот котел, зарисовывать, измерять. Искать формулы. Написал несколько трактатов про «котел»... Последние пять лет он почти не колдует, все только пишет и пишет. Или читает такие же бесполезные трактаты.
Я слушал, но не мог собрать мысли в кучу. Образ квартиры, заставленной старым ржавым и пыльным хламом, не шел у меня из головы.
Посреди этого хлама стояла узкая кровать и рядом — заляпанный жиром письменный стол с печатной машинкой. В раковине на кухне лежала гора немытой посуды, в воздухе пахло плесенью, горелой капустой и алкоголем.
Мы пробыли там около получаса, но в этой тесной квартире само время завязывалось в узел. Я чувствовал себя словно после унылого восьмичасового рабочего дня.
— Тогда почему он считает себя волшебником?
— Заклинания то пишет. — усмехнулся Кир. — Счет скоро перевалит за тысячу.
— Они хотя бы работают?
— Я их все перепробовал, сработали только два. — Кир привычным движением закинул трубку в рот, постучал по ней ногтем — та зашипела и задымилась. — Первое вот, табак поджигать.
— А второе?
— Превращать воду в виски. Причем довольно паршивый, скажу тебе. Я думаю, это единственное, что у него осталось — курение и алкоголизм... Вот тебе и вся магия!
Он затянулся, выпустил белое облако, которое тут же приняло форму черепа. Череп оскалился, разинул было пасть, но Кир погрозил ему пальцем и морок тут же растаял. Мой друг и наставник пожал плечами и пошел по улице, кивнув мне следовать за ним.
Какое то время мы шли молча, потом Кир протянул мне трубку, я взял, прикусил тонкий мундштук.
Люблю его табак. Безвредный и вкусный, как хороший чай, еще и оттенок постоянно меняется — то мята, то ягоды, а бывает холодный сладковатый, словно родниковая вода. Сейчас дым был кислый, словно я курил не трубку, а свежий зеленый лайм. Рот быстро наполнился слюной, а в голове прояснилось — вкусный кислый дым вытеснил из груди тоску стариковской квартиры.
— Вот ты думаешь, сколько ему лет?
Морщась, я сделал ещё несколько затяжек. Вспомнил седые длинные волосы, сухое морщинистое лицо, узловатые пальцы, и самое главное: маленькие черные глаза — совсем как у крупного жука.
— Лет семьдесят?
— Тридцать один, как тебе.
Табак запершил в горле, я поперхнулся, закашлялся. Кир засмеялся, стукнул меня пару раз по спине.
— Волшебство любит легкомыслие, но не прощает глупость. Он обжегся, но вместо того, чтобы остановиться, подумать и начать договариваться и узнавать правила игры, попытался хитрить. Прогнуть волшебство под себя. Решил, что стоит ему найти единственно верные слова и формулы, то все сложится и мир падет к его ногам! Но Гвентра — мудрее, ей тысячи лет. Никто не попадает сюда случайно... — Кир осёкся на полуслове, бросил на меня косой взгляд. Потом замер и словно прислушался к чему-то.
Я на всякий случай оглянулся — пусто. Тогда прикрыл глаза.
Прошелестел ветер. Зазвенела нота, кто-то взял аккорд, заиграл нежное фламенко. Издалека и чуть сверху, с крыш, раздался тонкий девичий смех.
Показалось вдруг, что мимо нас по улице пролетела огромная птица, едва не задев крыльями мое лицо — я отшатнулся, открыл глаза, но на улице кроме нас не было никого.
Замерцал старый уличный фонарь неподалеку, на вид словно из прошлого века.
Гвентра. Дивный город и непостоянный, как сама жизнь. Мы были на этой улице днем и я точно помню, что тогда напротив, из конца в конец простиралось одно длинное трехэтажное здание с резной лепниной и позолотой, а за зданием высились многоэтажки, похожие на замки. Сейчас вместо первого этажа чернеют проемы высоких белых арок, а за ними шелестит парк с вековыми соснами.
Кир притащил меня сюда год назад, вырвав из странной жизни, которая была не о том и шла не туда, как длинная несмешная шутка. Мы каждый день гуляли по её улочкам, и я ни разу не видел, чтобы здесь хоть что-то, хоть где-то повторялось.
Кир молчал и точно чего-то ждал. Я снова закрыл глаза, прислушался к себе и, наконец, впервые спросил:
— Кир, ты открыл мне дорогу в Гвентру, но уже почти год водишь за нос. Рассказываешь разное, знакомишь со странными людьми, но ничего толком не происходит. Когда уже будешь учить чему-то настоящему? Или хотя бы расскажешь — почему выбрал меня, а не кого-то другого? И для чего?
— Это меня и беспокоит. — вздохнул Кир. — Вроде правильные вопросы, нужные. Но он меня то же самое спрашивал, а теперь сидит в своей каморке и ждет, когда мир признает его гениальность, придет и поклонится. Но его предел — это паршивый виски и табак. Не стань таким, договорились?
— А почему я должен?
— Его я тоже раньше учил.
Я открыл глаза, чтобы убедиться, что он не шутит — но моего наставника уже не было рядом. Кир любил так исчезать — внезапно и посреди разговора. Меня это забавляло и он это знал.
Машинально потянул трубку ко рту, чтобы затянутся, но, вместо приятного твердого мундштука, губы нащупали невкусный лист бумаги, свернутый трубочкой. Я сплюнул, развернул.
«Любит легкомыслие, но не прощает глупость».