А была ли жизнь в городе, котоорый держали в осаде? Была и еще какая! Сегодня об этом рассказывает артиллерист Ершов, прибывший на место службы в осаждаемый в 1854 г. Севастополь. Иллюстрирую рассказ Ершова работами лейтенанта Andrews Mottram, который делал харисовки, пребывая в экспедиционном корпусе в Крыму.
"Но дальше, за баррикадой, со мною повстречались такие будничные, довольные, занятные собою физиономии, щеголи, офицеры, торговцы и разносчики, нарядные дамы, девицы, щегольские пролетки, играющие дети, вся обстановка обыденной жизни, что первое неприятное впечатление стало сглаживаться, сглаживаться и напоследок сгладилось совершенно.
- Телятникову привезли новые материи. Пойдем посмотреть, - лепетала одна девица с узенькими ножками, пробираясь, по камышам к тротуару.
- Напьемся шоколаду у Томаса, - говорит один офицер встретившемуся товарищу.
- Хорошая была игра у С, - рассказывал какой-то адъютант, пробираясь в гурьбе других офицеров, - чертовски везло хозяину - выиграл тысячи четыре.
Другие прохожие таинственно рассуждали про какую-то Феньку. А кругом гудели выстрелы; за известной чертой разыгрывалась грозная драма, велась иная совершенно жизнь.
От всей этой противоположности, от этой смеси житейских забот с войною, я почувствовал себя как будто вывихнутым нравственно. Мне даже досадно стало, что вместо воображаемого мною, совершенно сурового, грозного, боевого вида, нашел я в Севастополе жизнь общую, городскую, с ее удобствами, негой и возможными удовольствиями. Какое право имею я, думалось мне, гордиться тем, что живу в Севастополь?
Много заметил домов, годившихся бы даже в лучшую петербургскую улицу. В многочисленных, различных лавках кипела полная торговая деятельность. Деньги, по собственному выражению туземных торговцев, «рукой загребали».
Лишь иногда влекомое вдоль улицы на бастион толпою солдат и матросов тяжелое, крепостное орудие, пли проносимые окровавленные носилки, да еще гул дальних выстрелов напоминали собою о суровой действительности.
При вида носилок, со стонущей в них жертвой проходящая дамы восклицали с истинным состраданием:
«Ах, бедненький!» - «Господи, как он мучится!» «Бедняжка! - ин какой молоденький еще!» и слезы сожаления невольно навертывались на глазах; но, проносились носилки, и прежнее впечатление уступало место новому не столь печальному.
Словом - в это время, о котором я говорю, осажденный Севастополь еще резко разделялся на две половины: совершенно мирную, с тихими ее привычками, - и совершенно военную – грозно-боевую.
Иду на вылазку; на бастион, на работу в траншею? в ложементы и т. д., говорилось так же равнодушно, как отправляюсь к такому-то на вечер; собираюсь в карты поиграть, схожу в кондитерскую и т. д.
Равно: ранен, убит, контужен, произносилось как: он болен лихорадкой; простудился немного, страдает головною болью, насморком.
Разительно выказывалось странное смешение жизни обыденной с жизнею боевою и лагерною.
Странно, говорю, было видеть людей, заботящихся о благах и удобств жизни; дам, девиц, нарядных, спокойно прогуливающихся; детей, бегающих и весело играющих в войну рядом с настоящей войною, в нескольких стах саженях от смерти, со всеми ее ужасами…"