...окончание. Начало – Часть I.
/// Для справки. Виктор Константинович Мельников (1914 – 2006 гг.) – советский и российский художник, педагог, путешественник, хранитель «Дома Мельникова» в Москве (ныне Государственный музей Константина и Виктора Мельниковых). Среди его учителей были художники П.П. Кончаловский и Н.П. Крымов. Сын русского и советского архитектора Константина Степановича Мельникова (1890 – 1974 гг.), одного из лидеров авангардного направления в советской архитектуре в 1923—1933 годах. ///
На Старом Арбате в доме, сработанном большим архитектором начала века, живёт и работает замечательный художник, сын того архитектора Мельникова, и творит белым по белому картины такого уровня, от которых дух захватывает, душат спазмы и мурашки бегают по спине. Возраст у художника значительный – за семьдесят лет. Нельзя сказать, что мало ещё прожил мастер и весть о нём не успела внедриться в человеческие слои, но никто его не хочет видеть и по достоинству оценить его картины. Нет пророков в своём отечестве.
Первый раз картину Мельникова я увидел на зональной выставке, где случайно повесили мою одну очень маленькую картинку. Ища свою работу в огромном количестве бездарных, безликих холстов, пропущенных через сито всевозможных выставкомов, я, отчаявшись, наткнулся на приличную работу. Рядом с ней висела небольшая картина. При внимательном рассмотрении в первой я узнал свою, оценив всю курьёзность положения, а под второй я прочитал фамилию – Мельников. Белый холст с несколькими косыми штрихами чуть повышенной тональности. Он волновал свежестью и лирическим настроением. О Мельникове я ничего и никогда не слыхал. Кажется, Каменский мне потом сказал, что это сын того самого архитектора, художник. Он довольно-таки старый, необщительный, и его не выставляют.
Года через два, зайдя по какому-то пустяковому делу на Беговую, я попал на творческий вечер художника Мельникова. Работы его висели два дня, и вот сегодня было обсуждение, но, к досаде, я опоздал, всё со стен уже было снято, только висели две не очень значительные работы. Мне показалось, что где-то проглядывает натурализм. В первом холсте, когда-то давно увиденном мной, просто всё было белое на белом, всё сверкающее и хрустящее, а здесь через охру проглядывали кусты, куски земли, и я решил, что та картина была у него случайной. Работает художник с натуры, в сближенных тональностях. Мне это не интересно. И я забыл художника Мельникова, как часто забывается однажды случайно увиденное неплохое произведение на выставке.
Шли годы. Прошли целые десятилетия. Иногда вспоминался Мельников в разговоре, иногда кто-нибудь говорил, что вот, дескать, есть хороший художник, но его не выставляют и посмотреть его, к досаде, негде.
Как-то в разговоре по телефону с Мещеряковой, эффектной рыжей дамой, экстравагантной и шумной до неприличия, за что её коллеги периодически жестоко травят, всё ещё молодой художницей, последовательницей Сезанна, я завёл разговор о Мельникове.
– Мой приятель. Каждый год вместе отдыхаем на творческой даче. Самый гениальный художник. Спортсмен. Ходит на лыжах. Влюбляется в молодых девиц. И вообще молодец. Знаешь, сколько ему лет? Семьдесят.
– Посмотреть его работы можно?
– Рассказывала ему про тебя. Он тоже хочет с тобой познакомиться. Постараюсь привести его в твою мастерскую. Увидишь, какой он замечательный человек.
– Мне он очень нравится, – и я рассказал анекдот о первом знакомстве с ним.
На другой день Мещерякова сообщила, что Мельников был у неё и слышал весь разговор. Через пару недель я позвонил ему.
– Виктор Константинович, хочу посмотреть ваши работы. Ира говорила, что вы слышали мой разговор о вас.
– Да, но я вас не знаю. У меня сложные обстоятельства, просто нет возможности принимать посетителей. Сначала мы с Ирой придём к вам.
Досадуя на неудачные телефонные переговоры, я посетовал об этом Морозову. Морозов – председатель искусствоведческой секции, либерально относящийся к молодому поколению художников, решительно заявил мне:
– Пренебреги. Ничего там нет. Все блеф...
Человек слаб, и натиск, решительность высказанных суждений, уверенность зачастую убеждают.
– Ну нет и не надо, я и не хотел.
Да к тому же позвонила Мещерякова, устроила мне выволочку:
– Трепач и баба. Рассказала, надеясь на твою порядочность, – и, покрыв меня матом, бросила трубку.
Утро чудесное. Солнце воссияло во всё небо и, отражаясь от соседнего жёлтого дома, через единственное во всю стену окно залило мою мастерскую. В дверь постучали, и шумная, пугающая бравадой, ввалилась Ира, а за ней робко вошёл мужчина – высокий, стройный, интеллигентный, Виктор Константинович. Выставив на низенький самодельный столик две бутылки сухого вина, я начал показывать свои творения. Для семидесяти лет он очень молодо выглядит, сказал, что не пьёт совсем, но за время показа работ вино было выпито, и я не заметил, чтоб он пил меньше нас. Понравились работы за большое композиционное пятно; но и вообще ему понравилось: атмосфера мастерской, радушие, простота. Не знаю, что может понравиться в моей конуре без туалета. Картины и выпитое вино подняли ему настроение. К моему удовольствию, пригласил меня к себе.
И вот, не откладывая в долгий ящик визит, миновав Новый Арбат с продувными ветрами, через каменный лабиринт, прорубленный по живому телу Москвы, уничтоживший старинные особняки, чудом сохранившиеся от войны двенадцатого года, выходим на Старый Арбат. Новый Арбат, официально называющийся проспектом Калинина, перечеркнул Старый Арбат. Отсюда выселены все виды транспорта, все представители старой интеллигенции с их жалкими собачками и дырявыми зонтами переселились в новые районы-спутники: Чертаново, Лианозово, Строгино, Бирюлёво, Беляево...
Пробравшись через ямы, горы песка, выгородки и разрытости улицы, местами уже скованной железобетоном, под пристальным взглядом пустых домов, находящихся на реконструкции, попадаем в один из тупиков Арбата. Вот оно – строение, похожее на бинокль с обрезанной половиной, за высоким дощатым забором, какие давно снесены в Москве – образцово-показательном коммунистическом городе – по решению Моссовета.
Хозяин приветствует нас высоким интеллигентным голосом, похожим на скрип двери или писк птицы, по телефону вводящий в заблуждение всех, думающих, что им отвечает дама.
– Замечательным художником был папочка. Работы в этой комнате его. И эти все стенки – тоже.
– Штудии с гипсов, развешанные внизу, до того хорошо сделаны, в карандаше передана живопись.
– Старая школа. Они были мастера. Чтобы не утомлять, покажу немного. Я уже около десяти лет пробиваю выставку папенькиных работ в музее имени Пушкина, но никакого сдвига.
– Не хотят?
– Не утрясётся дело с каталогом. Написали гадкую вступительную статью, где оболгали папочку. Антоновой (ред. – на тот момент директор Государственного музея изобразительных искусств имени А.С. Пушкина) жаловался, с Левитиным разговаривал, просил автора исправить неправильные места. Автор отказывается и от гонорара, и от статьи и согласен, чтобы я нашёл другого искусствоведа, но исправить ничего не хочет.
– А что это они тебе нашли за автора?
– Я сам его пригласил.
– Тогда Антонова его не поменяет. Только если сам, официально откажется. Он же только с тобой говорил на эту тему, а Антоновой не звонил. Как она будет выглядеть со стороны своих коллег-искусствоведов: какой-то родственник недоволен написанным об его отце, хотя написано по всем правилам – чуть похвалили, чуть покритиковали, ну, как положено. Это же не о каком-нибудь Посохине, о котором ничего критического не пропустят. Его творениями можно только восторгаться. А тут какой-то Мельников. Да если бы она и захотела предложить сделать статью другому автору – сперва должна оплатить проделанный труд. А где она возьмёт деньги!? Так что либо соглашайся с тем, что есть, либо ищи другое место для выставки.
– Другого не хочу. Папочка хотел выставиться только здесь. Я все в доме сохраняю, как при жизни родителей. Ни одна вещь не сдвинута с места. Сам мою полы, пылесосю, всеми своими слабыми силами стараюсь сохранить чистоту и порядок. Давайте поднимемся в студию. Хочу из дома сделать мемориальный музей Мельникова. Пока идут бесконечные переговоры. Предлагают, чтобы я передал здание для музея вообще. И тогда сделают капитальный ремонт. А мне это ни к чему. Развесят фотографии всякой архитектурной братии и где-нибудь за печкой фотографию папочки. Так хоть, пока я живу, это – дом Мельникова. На днях был президент Канады, сказал, что это самое замечательное достижение архитектуры нашего века. Впечатление неотразимое. Обещал прислать фотографию своей виллы. А недавно был один из крупнейших архитекторов Новой Зеландии, и тоже дифирамбам архитектуре не было конца. Жаль, что нет возможности принять всех желающих посетить помещение. Развалится. Потолок кое-где провис, да и стены уже ненадёжные. Построено самым дешёвым способом, чтобы небогатый представитель общества мог заказать себе подобную виллу. А у меня никаких средств для ремонта нет. Пенсия, и все.
– А вы где работаете?
– Мастерская была выстроена папочкой на третьем этаже. Он очень радовался, что я стал художником, заботливо провожал по утрам на этюды, сам готовил мне завтраки, а по возвращении долго и внимательно разбирал каждый мой мазок.
По винтовой лестнице мы поднялись на третий этаж под пение и разговоры досточек-ступенек, требующих капитального ремонта, в небольшое, но вместительное помещение в виде внутренности бочки с отверстиями-окнами на разной высоте. Здесь уютно и спокойно. Ровный мягкий свет. Небольшая лестница на антресоль откуда открывается помещение мастерской довольно-таки внушительного размера. Кое-где на стене висят большие холсты, написанные маслом в реалистическом стиле, похожие на начатые эскизы. Стеллажи работ, отвёрнутые к стене. Маленький столик и несколько сидений.
Разместившись на колченогих стульях и изломанных креслах, мы приготовились смотреть картины Мельникова-младшего.
– Всегда не знаю, что показывать. Одним нравятся ранние работы, где я старательно передавал все тонкости натуры, добиваясь полного сходства.
– Покажите, пожалуйста, работы последнего периода, которые
написаны белым по белому.
– Хорошо.
Свет ровно заливал мастерскую благодаря шестиугольным окнам, расположенным на разной высоте крутой стены. Вроде бы небольшие проёмы для света, а впечатление – что стена меньше, чем стёкла. Освещённость помещения меняется постоянно, передавая все грани светового дня. К полудню световая сила нарастала, а затем постепенно, почти незаметно, гасла. Квадраты холстов, медленно меняющиеся на мольберте, были чисто-белого цвета, как сахар-рафинад. Напряжённый ритм еле уловимых световых градаций, цветовых пятен.
– Эту картину я писал в течение нескольких лет, уходя на натуру рано утром и возвращаясь поздно вечером. Был ещё жив папочка. Ему этот холст «Куст черёмухи» нравился. А вот это – вершины сосен.
В картине передано всё: и шелест листьев, и еле уловимый терпкий запах, и насыщенность тёплого летнего дня, и ощущение жизни с оттенком грусти и невозвратности времени в уголке сердца.
– Участвовал в экспедиции перехода по Северному пути. На стоянках писал этюды. Хотите покажу?
Серия небольших законченных акварельных работ слегка напоминала работы Врубеля, художник почти не употреблял цветовой насыщенности краски, а каким-то только ему понятным образом выявлял сияние белой бумаги, чуть оттеняя её голубым, жёлтым или розовым. При этим картины производили впечатление насыщенности и плотности гораздо сильнее, чем работы пишущих во всю силу красок.
– Вот здесь я купался при изрядном морозце. После купания я почувствовал, как льдинки, звеня, ссыпались с моих мышц. Но ничего, не заболел, и даже ни разу не чихнул.
Художник показал работы из серии «Ключевская сопка». Также небольшие – до альбомного листа, старательно наклеены на ватман, по нескольку штук на один лист. Очень динамичные вулканические извержения, изображённые на них, то возникают в пространстве, то как бы расплываются в бесконечности пространства, клубятся причудливыми формами паров и газов. Работы божественной красоты.
В помещении, напоминающем фантастический батискаф, свет, льющийся в восьмигранные окна, медленно стал потухать. Мы как бы медленно стали погружаться в толщину океана мира. Хорошо бы пожить в таком доме. Здесь чувствуешь себя частицей природы, чувствуешь время дня, все световые колебания.
Из книги отзывов, заведённой отчасти для развлечения, отчасти для самоутверждения, художник прочитал несколько забавных отзывов о своём творчестве. Один из них особенно понравился мне, и я его переписал. Кто-то перед этим отзывом высказался, что вот пишет художник хорошие картины, а дальше что?..
«...а что же дальше?.. А дальше мировое признание и стены крупнейших музеев мира. Стоило прожить жизнь, чтобы создать эти десять шедевров. У меня дрожали руки от волнения, и я не могу определить направление. Мельников открывает новый мир. Это не пейзажи, это – иконы новой, неведомой нам религии. Золотая цепь мирового искусства пополнилась ещё одним драгоценным звеном. Большая радость. 4/1-72 Георгий Костаки (ред. – крупнейший коллекционер русского авангарда)».
Затем Мельников показал целый набор медалей, полученных за походы через Север, через пустыни, почему-то считающиеся золотыми, хотя они самые бронзовые. «Странно, почему вместо золота выдают какой-то дешёвый металл, как на выставке собак» – эта мысль гнездилась в моей голове, возбуждённой необычно сильными работами художника, пока мы спускались вниз на кухню по приглашению хозяина на скромный ужин.
* * *
Почему же произведений такого замечательного художника не бывает на выставках? Может, он никуда не носит их? Сидит в своей «башне из слоновой кости» и не надоедает обществу своим творчеством?
Ужин оказался более чем скромным: бутылка сухого вина, ваза кисло-сладких яблок невзрачного вида, пачка сухарей и каша, сваренная из пшена на молоке и в духовке. Все от каши отказались. А мне она очень понравилась, и я, запивая её сухим вином, съел большую тарелку.
Я позвонил в Музей изобразительных искусств имени Пушкина, разговаривал с завотделом гравюрного кабинета Садковым, экспертом Шалабаевой и Левитиным – искусствоведом, специалистом по древним гравюрам, автором книги об офортах Рембрандта.
– Как у вас обстоит дело с выставкой архитектора Мельникова?
– Никак, Давно, лет десять назад, Антонова загорелась выставкой наследия Мельникова под нажимом кое-кого из видных архитекторов. Была заказана статья для каталога. Но Виктор Константинович, объединившись со своей активной сестрой, ни в какую не соглашается с текстом этой статьи.
– Текст на самом деле плохой?
– Замечательный, очень грамотный, вполне раскрывает Мельникова. Да и чего сынуля хочет? Мельников как архитектор прекрасен, но ведь рисовать, а тем более писать, он совсем не умел. Эти родственнички просто терроризировали наш музей по всем инстанциям. Сам Витюша ненормальный, а уж сестрица его просто бешеная. Ходит то к директору, то к заму по науке, требует сама не знает чего. Антонова давно уж ничего не хочет выставлять. Все эти несогласия родственников ей на руку. Пока они не согласятся с текстом, его нельзя передать в издательство. A нет каталога – не будет и выставки. Мельников-младший просто интриган, с кем-то судился по подобным вопросам. Когда он приходит в музей, все сотрудники разбегаются.
– А вы видели, какие у него замечательные работы акварелью?
– Нет, слыхал, что он хороший художник. Мы собираем работы, выполненные в графике. Сводил бы, а? Правда, сейчас, совсем некогда.
Узнать много нового и интересного можно подписавшись на канал «Perspicillum». Приятных всем открытий!