Тишина

Желя закрывает глаза. Вздыхает. Тяжело.

“…Бегал заяц по болоту,
Он искал себе заботу…”

Дитя открывает рот, и Желя неловко заталкивает в него рыжий корень. Быстро и глубоко.
Голубые глаза округляются, морщится нос, смыкаются губы. Ещё вздох и раздастся вопль. Вот сейчас…
Желя дергает морковь назад.
Дитя заходится кашлем.
Желя вновь протягивает левую руку. В этот раз бережнее, не пугая дочь.

“…Да заботу не нашёл,
Сам заплакал и пошёл…”

Наступает тишина. Блаженная, мягкая, как пуховый платок, шуршащая тишина.
Только чавкает слюной детский рот да затихает в печи скрытый почерневшей заслонкой огонь. Он сделал своё дело и съел всё, что мог, что обычно предлагали его языкам. И что сегодня дали впервой, втайне ото всех, тоже.
Собака за дверью надрывается.

Но это всё — ничего, это лучше, чем крики, слёзы, стоны.

Старшие дети уже спят. Что им все эти звуки?

Их день выдался долгим и тёплым, полным веселья. И никакой работы в поле — только игры. Игры до самых сумерек. И мать не ругалась, не звала их пораньше домой. Да сегодня никого не звали.
Ведь такое дело — ярмарка.

С утра и до вечера только шум лошадей, курей, коз и людей; пёстрые ленты и платки, мешки с мукой и рожью, стук маленьких кузней и крики лавочников.
Только и успевай смотреть, трогать то, до чего дотягивается ловкая детская ручонка, и слушать.

Ярмарка раскинулась за деревней, на отшибе, но её гудение долетало и до стоящих у края хат.

И те, кто остались дома, могли слышать праздный людской гул.
И те, кто остались дома, могли бы слышать крики боли и мольбы о помощи.
Но кто же станет пропускать ярмарку?
Верно, никто.

Вот и Желины старшие дети не пропускали. И ничего они дома не слышали.
Вернулись довольные, измотанные, с объеденными фигурными петушками на палочках. Только беглые взгляды бросили на заставленный вкусностями стол.
Яблоки, мёд, пряники.

Но они такого повидали за день, что и не интересно проверить, вкусны ли гостинцы. Не охота допытывать мать, откуда такое добро.
Не батька принёс и ладно.

А точно — не батька. Нет его сапог в сенях или возле лавки. Да и откуда? Ему ещё седмицу вдали от дома трудиться, а вот потом.... Вот тогда, когда придёт батька, и будет полный стол. И пряники будут — их мальчишкам обещали особенно.

А другое сейчас и не важно было.
Потом, всё потом. Уже утром про яблоки спросят, про мёд, про пряники.
Про большой мешок, перегородивший половину сеней. Про свежевыбеленную печь.

Если вспомнят. Так-то это их не заботило. Главное, что мать сделала всё сама и о помощи не просила. И на ярмарке гулять не запрещала.

Сама. Всё сама. От того, видать, и уставшая такая. И глаза тёмные, и руки красные от работы, а правая и вовсе перемотана.

Сил на детское любопытство совсем не осталось за день. Только забраться на лавку, выпить тёплого, неожиданно подслащённого мёдом молока, получить от матери поцелуй и доброе слово. Ласковое, нежное, обычно пахнущее хлебом и молоком. Сейчас это слово как бы чужое, горьковатое и кислое, на манер винокурни и таверны, резкое. Но детям, согретым тёплым сладким молоком, пора уснуть крепким сном. Не ждать конца маминой песни. Провалиться в темноту и тишину.

Тишина. Так хорошо, когда тихо.

Желя одной рукой подхватывает дочь и несёт её в люльку. Правая, обожжённая, покрасневшая и перемотанная, плохо слушается и Желя поит дитя той же неловкой, неумелой левой рукой.
Благо, это легко. Ей не противятся, не корчат маленькое личико, не стискивают капризно розовые губы.

Дочь пьёт молоко и засыпает.
И огонь тоже догорает, оставляя после себя что-то, что уйдёт в землю вместе с золой.
И собака затихает. То ли уморенная шумным днём, то ли почуявшая покой и безмятежный сон.

Желя ходит по хате, трограет побелённую печь, перебирает яблоки на столе, медовые соты, пряники. Заглядывает в опустевшую крынку подогретого молока. На дне осталось что-то жёлтое, пахнущее резко сладким и горьким. Видать, не размешалось полностью.
Но дети уснули, в доме тихо.
А остальное она сама выпьет, потом.

Двери в сенях не скрипят, впускают её.
Желя спотыкается и злится, пинает ногой развалившийся мешок. Тихо вскрикивает.
Точно камни внутри. Тяжёлые, потные, гадкие, даже теперь болезненные камни.

Желя стискивает зубы и хватается за узел на мешке обеими руками, не жалея себя.
Она гонит прочь от себя мысли о том, что внутри.
Она шепчет почти беззвучно, только бы не думать о другом:
—- ...Конь ретивый
С длинной гривой...

Она упирается ногами и тянет. Мешок поддаётся и скользит по полу, протягивая за собой плохо различимый в полутьме сеней узор.

“...Скачет,
Скачет
По полям…“

Брызги похожи на рассыпавшиеся, сорванные с тонкой шеи бусы, осиротевшие и одинокие.
Следы на печи — на алые нити резной вышиванки, расцветающие на рукавах под ловкими пальцами мастерицы.
А на полу скользили ленты, багровые, тёмные, красные. Словно не мешок волокла Желя, а венок, и стелила после себя лентами.

Не мешки бы ей сейчас таскать, не пачкать руки, не надрывать спину. Детей бы лёгким волоса гладить да желанного своего ждать. Уж скоро, скоро явится.
Поспешить бы ей.

“...Тут и там!
Тут и там!...“

Из сеней — на крыльцо, с крыльца — на задний двор. В полуопустевший хлев к разомлевшим свиньям.

Вот уж кто спал без всякого молока, без уговоров и просьб. Вот уж кто готов жрать всё, что дадут. Готов месить рылом объедки, наведённую с ряской и скисшими щщами кашу. Кто никогда не отвернёт морду, что бы и кто бы ни дал.
Знай они, как за это с них спросят, потом, так бы жрали?

Желя перегибается через зловонный забор и тычет в ближайшую хавронью палкой. Этой палкой в корыте еду мешают, этой же палкой осаживают тех, кто суёт рыло без спросу. И её боятся.

Свинья всхрапывает, переваливается с бока на пузо, грузно встаёт, чавкая зловонной грязью.
Желя тычет в ещё одну свинью, и вот шестеро рыл снуют у полупустого корыта.
Желя тяжело вздыхает, развязывает узел на мешке и одним махом переваливает мешок через забор. Встряхивает его.

“Где проскачет он,
Выходи из круга вон!”

Хавроньи ворчат, отталкивая друг друга от ужина, хрюкают, зарываются носами. Угощение брызжет красным, хрустят пальцы, сминаемые мощными зубами и клыками. Кто-то взвизгивает, вырывая у товарки из пасти ногу, покрытую слипшимися от крови волосами. Кажется, это нога.
Желя уверена, что нога.
Желя смотрит, как свиные жернова скрежещут костями, чавкают кожей и мясом.
Желя вытирает испачканные грязью и кровью руки, оставляя на заношенной и перелатанной понёве некрасивые разводы бурых пятен.

Свиньи хрустят, но этот шум приятнее тишины.
Он наполняет голову и мысли. И вот уже она не думает об обожжённой руке. Она не думает о молоке и детях, о яблоках, сотах и пряниках на столе, о побелённой печи.

Желя кладёт руку на живот. Она думает, будут ли у него такие же ноги. Такие же руки? Будут эти руки так же бить и хватать за волосы, по-детски, свою мать. А потом и жену, когда она появится.

Или это будет дочь? Которая однажды, вот так же, станет прятать под юбками намятые бока, под косынкой — вырванный клок волос, а в разожженой печи — сапоги?
Или дитя, кем бы ни было, пойдёт в любимого?

— Давайте, давайте, наминайте скорее, — Желя подтолкивает к хрюшам жёлто-красную массу, та почти смешалась с грязью и была едва различима. Свиноматки были голодны и к утру мало что оставят.

Скомкав мешок, Желя сунула его между клетями с курами. Потом его в холодной воде прополощет и вновь будет хранить кочаны капусты, тыкву или репу. Чего добру пропадать?

А теперь ей надо было поспешать. Уже луна вышла из-за туч, а значит, и милый пожалует. И не дело заставлять его ждать.
Ещё бы понёву сменить на чистую.
И волосы переплести, убрать растрёпанную косу и платок завязать, спрятать некрасивую пораненную шею.

Тихий стук в оконце раздался, как раз когда Желя выставила на стол кашу. Почти остывшую за день и томившуюся под овчинным тулупом. Совсем холодным угощать не дело, а совать горшок в печь Желя не стала. Не смогла.
Потом всё почистит, уберёт, закопает.
Выметет золу из очага.
Забудет о том, как заталкивала туда голову, как ломала пальцы и рубила руки, чтоб сложить, чтоб обложить дровами и разжечь огонь…

Сейчас это не главное.
Главное — это стук в окошко.

— Сердце моё!
Желя вздрагивает, когда кольцо рук смыкается вокруг неё. Кольцо тёплых сильных рук.
Они скользят по плечам и по спине.

Гладят волосы, а не впиваются в них, как утром.
Гладят шею мягко и нежно, а не сжимают горло, как утром.
Гладят бёдра, а не задирают юбки, хватая так, словно вот вот оторвут белую кожу.
Как утром.

И улыбается так же. Глаза, нос, рот, подбородок, белый шрам на правой щеке.

Желя закрывает глаза, Желя повторяет внутри себя:
“...Ветер за море летал,
Ветер певчих птиц считал…”

Тёплые губы прижались к её лбу. Совсем не так, как днём.
Губы молчали… да, и он всегда молчит. Указывает пальцем, разводит руками.
И молчит.
А не кричит, как утром.

Желя открывает глаза и глядит вниз. На стелящийся по доскам лунный свет, на тканные толстопряжные пёстрые дорожки от лавки. На чёрные, раздвоенные копыта и покрытые тёмной шерстью ноги, в холщовых штанах. Из стороны в сторону качается тонкий, венчающийся пушистой кисточкой хвост.

Желя переводит взгляд на его лицо, а потом и на закрытую печь.
Там почернели, подкоптились и истлели такие же щёки и глаза.

“…Посчитал всех до одной!
А потом пошёл домой.”

Быть может и хватит ему ходить только по ночам? Быть может, дети не поймут, что это не их папка? И примут как есть?

Желя берёт его ладонь и кладёт себе на живот.
Копыта постукивают по полу. Любимый улыбается.

И тишина.

Автор: Ника Серая