Часть 1. Правда на смертном одре
Запах больницы всегда один и тот же – смесь хлорки, лекарств и безнадежности. Я сидела возле маминой кровати, рассматривая её исхудавшие пальцы с выпирающими суставами. Когда-то эти руки были сильными – месили тесто, полоскали бельё, заплетали нам с Таней косички. Теперь они беспомощно лежали поверх белого больничного одеяла, как два сухих осенних листа.
– Мариночка, – мамин голос был едва слышен, – принеси водички...
Я поднесла стакан к её потрескавшимся губам. Несколько капель пролилось на подбородок, и я промокнула их салфеткой. Мама благодарно прикрыла глаза.
– Позвони сестре, – вдруг произнесла она отчётливо.
Я замерла. За тридцать лет мы не обсуждали Татьяну. Это было негласное правило – не бередить старые раны.
– Мама, давай не будем...
– Он всего один раз переспал с твоей сестрой, – сказала мама, глядя в потолок. – Это случилось, когда ты лежала в больнице с воспалением лёгких.
Стакан выскользнул из моих рук и с глухим стуком упал на линолеум. Вода растеклась тёмным пятном, похожим на географическую карту неизвестной страны.
– Что ты такое говоришь? – мой голос дрогнул.
– Правду, доченька. Ту, что должна была сказать тебе тридцать лет назад.
***
...Февраль 1993 года выдался на редкость холодным. Я помню, как мёрзли руки, когда я развешивала бельё на балконе. Простыни моментально превращались в ледяные паруса, а от мокрых прищепок немели пальцы. Танька сидела на кухне, пила чай с малиновым вареньем и рассказывала о своём неудавшемся браке.
– Представляешь, Маринка, прихожу домой, а у него на столе два прибора. Два! И помада на рубашке. Как в дешёвом романе...
Я кивала, развешивая очередную простыню. Сестрёнка всегда была излишне доверчивой. Вышла замуж за первого встречного, который красиво ухаживал, дарил цветы и обещал златые горы. Через год вернулась к родителям с чемоданом и зарёванными глазами.
– Ничего, – сказала я тогда, обнимая её за плечи, – поживёшь у нас, пока не найдёшь квартиру.
Виктор не возражал. Он вообще редко возражал – молчаливый, основательный, надёжный. Как скала. Именно эта его надёжность когда-то и покорила меня.
Мы познакомились в строительном институте. Я была первокурсницей, он заканчивал пятый курс. На традиционном осеннем субботнике Витя помогал мне собирать листья. Помню, как он подхватил особенно тяжёлый мешок, который я пыталась поднять, и сказал: "Давайте помогу. Такой хрупкой девушке не стоит надрываться". Это "давайте" меня тогда рассмешило – такой взрослый, а так официально обращается.
Потом были долгие прогулки по вечернему городу, разговоры обо всём на свете, его тёплая куртка на моих плечах. Через год мы поженились, ещё через два родилась Иринка. Обычная счастливая история обычной счастливой семьи.
***
– Марина! – голос мамы вернул меня в реальность больничной палаты. – Послушай меня. Я знаю, как тебе больно...
– Ты ничего не знаешь! – я резко встала. – Ты не видела, как они... как они...
***
Воспоминание накрыло меня с головой. Тот вечер после выписки из больницы. Я неожиданно вернулась домой – врач отпустил раньше. Звук телевизора в гостиной, приглушённые голоса. Танькин смех. В тот момент я не придала этому значения – сестра часто оставалась посидеть с Иринкой, когда я задерживалась.
А потом я увидела их. Они сидели на диване слишком близко друг к другу. Танька вытирала слёзы, а Витя держал её за руку. Когда они заметили меня, отпрянули друг от друга как ошпаренные. И эта их реакция сказала мне больше, чем любые слова.
***
– Всё было не так, как ты думаешь, – мама с трудом приподнялась на подушке. – Они оба мучились от чувства вины. Хотели тебе признаться...
– О чём? О том, что спали за моей спиной? Что предали меня? – я почувствовала, как к горлу подступает ком.
– О том, что совершили ошибку. Одну-единственную ошибку, Мариночка.
Я покачала головой. Тридцать лет – целая жизнь. Я вычеркнула сестру из своей жизни, запретила ей переступать порог нашего дома. Даже когда умер отец, я не позволила ей прийти на похороны. Виктор... с ним было сложнее. Мы продолжали жить вместе, но между нами выросла стена. Непробиваемая, как бетонная плита. Он пытался объясниться в первые дни, но я не желала слушать. Потом попытки прекратились. Мы научились существовать рядом, не задевая друг друга.
– Твоя сестра пыталась связаться с тобой все эти годы, – тихо произнесла мама. – Письма, звонки... Она даже приходила к твоему подъезду, надеялась встретить тебя случайно.
Я вспомнила стопку нераспечатанных писем, которые приходили первые несколько лет. Я сжигала их в пепельнице, не читая. Звонки с незнакомых номеров, которые я сбрасывала. Однажды мне показалось, что я видела её в магазине – та же походка, тот же поворот головы. Я развернулась и ушла, оставив полную корзину с продуктами.
– Зачем ты рассказываешь мне это сейчас? – спросила я, чувствуя, как предательски дрожит голос.
– Потому что я умираю, доченька, – мама слабо улыбнулась. – И не хочу уносить с собой этот груз. Вы обе – мои девочки. Я не могу спокойно уйти, зная, что вы так и не помирились.
За окном громко каркнула ворона. Я механически отметила, что надо бы помыть окно – стекло покрылось серой городской пылью. Странно, как в такие моменты замечаешь какие-то незначительные детали.
– Она живёт всё там же, – продолжала мама. – На Комсомольской, 15. Второй этаж, квартира 8. Я записала телефон...
– Не надо, – я резко встала. – Мне пора. Тебе нужно отдохнуть.
– Марина, – мамин голос вдруг окреп, – ты всю жизнь несёшь эту обиду, как тяжёлый камень. Может, пора его отпустить?
Я наклонилась, поцеловала её в морщинистую щеку и быстро вышла из палаты. В коридоре пахло хлоркой, где-то капала вода, монотонно и усыпляюще. Медсестра катила тележку с лекарствами, позвякивая пузырьками.
Выйдя на улицу, я глубоко вдохнула. Апрельский воздух пах талым снегом и приближающейся весной. Мимо пробежала молодая женщина с коляской, из которой доносился детский плач. Я вспомнила, как точно так же бегала с маленькой Иринкой, пытаясь укачать её во время очередных колик.
Тридцать лет... Господи, неужели правда прошло тридцать лет? Я достала телефон, нашла номер дочери. Гудки, автоответчик: "Здравствуйте, я сейчас не могу ответить..."
Иринка давно живёт в другом городе. Приезжает раз в год, привозит внука. Смотрит с какой-то затаённой жалостью на наш с Виктором молчаливый быт. Однажды она спросила: "Мам, почему вы с папой так и не развелись? Ведь очевидно, что вы несчастливы вместе".
Я тогда не ответила. Как объяснить дочери, что иногда привычка сильнее несчастья? Что легче жить с окаменевшей обидой, чем признать – возможно, ты сам разрушил свою жизнь непомерной гордыней?
Телефон в кармане завибрировал. "Будешь к ужину?" – сообщение от Виктора. Всегда одно и то же – короткие фразы о бытовых мелочах. Когда-то мы могли разговаривать часами, а теперь общаемся сухими смс.
"Да, буду", – ответила я и засунула телефон обратно в карман.
Вечерело. В окнах домов зажигался свет, люди возвращались с работы. Обычный весенний вечер в обычном городе. Только внутри у меня всё переворачивалось от маминых слов: "Он всего один раз переспал с твоей сестрой..."
Какая теперь разница – один раз или длительный роман? Факт предательства от этого не меняется. Или меняется? Тридцать лет я жила с уверенностью, что они крутили роман за моей спиной, пока я болела. А теперь эта уверенность рассыпалась, как карточный домик.
Я шла по знакомым улицам, и в голове крутились обрывки воспоминаний. Вот мы с Танькой идём из школы, делим последнюю карамельку. Вот она помогает мне выбирать свадебное платье, восторженно ахает: "Маринка, ты такая красивая!" Вот держит на руках новорожденную Иринку и плачет от счастья...
Порыв ветра бросил мне в лицо первые капли дождя. Я достала зонт, но не раскрыла его. Может, дождь смоет эту тяжесть, что давит мне на плечи все эти годы?
"Комсомольская, 15, – прозвучал в голове мамин голос. – Второй этаж, квартира 8".
Я знала эту дорогу наизусть. Когда-то я ходила там каждый день..
Часть 2. Тридцать лет тишины
Дома было тихо. Я привычно разулась, повесила плащ на крючок рядом с Витиной курткой. Из кухни доносился слабый запах чая – вечерний ритуал, неизменный как восход солнца. Виктор сидел за столом, глядя в планшет. Когда я вошла, он поднял глаза – всё такой же подтянутый, только совсем седой.
– Как мама? – спросил он, и я заметила, что его пальцы чуть крепче сжали чашку.
– Плохо, – я отвернулась к шкафу, достала свою кружку. – Врачи говорят, осталось недолго.
Он кивнул и вернулся к своему планшету. Раньше такое молчание казалось мне знаком его вины. Теперь я вдруг подумала – может, ему просто нечего сказать? Все слова были сказаны тридцать лет назад, но я не захотела их слушать.
***
...Тот день в 1993-м врезался в память, как осколок стекла. Я стояла посреди гостиной, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Танька бросилась ко мне:
– Мариночка, послушай...
– Вон из моего дома, – я говорила тихо, но каждое слово падало, как камень. – Вон. И чтобы я тебя больше никогда не видела.
– Марина, – Виктор шагнул вперед, – дай нам объяснить...
– Объяснить? – я рассмеялась, и от этого смеха Танька вздрогнула. – Что именно ты хочешь объяснить? Как ты трахал мою сестру, пока я валялась в больнице?
– Не было никакого "пока", – его голос дрожал. – Это случилось один раз, мы оба были пьяны...
– Замолчи! – я схватила вазу со стола и швырнула её об стену. Осколки разлетелись по комнате, как брызги воды. – Я не желаю ничего слышать! Убирайтесь оба!
Танька выбежала из квартиры, всхлипывая. Виктор остался стоять, глядя на меня потемневшими глазами.
– Я люблю тебя, – сказал он. – Это была ошибка, страшная ошибка. Но я люблю только тебя.
– Убирайся, – повторила я.
– Нет, – он покачал головой. – Это наш дом. Наша семья. Я никуда не уйду.
И он не ушёл. Остался, несмотря на моё ледяное молчание, на отдельную постель, на все эти годы без единой улыбки. Почему? Я никогда не спрашивала.
***
Я поставила чайник и села напротив мужа. В который раз отметила седину на висках, морщинки вокруг глаз, потемневшую от времени золотую оправу очков. Когда мы успели так постареть?
На стене тикали часы – старые, механические, подарок моих родителей на новоселье. Они отсчитывали наше молчание уже тридцать лет. Тик-так, тик-так...
– Я сегодня разбирала старые альбомы, – сказал вдруг Виктор, не поднимая глаз. – Нашёл фотографии с Ириной маленькой. Помнишь, как мы возили её на море?
Конечно, я помнила. Крым, 1995-й год. Ирине пять лет, она бегает по пляжу, собирает ракушки. Виктор учит её плавать, держа на руках. Я сижу под зонтиком и читаю книгу, украдкой поглядывая на них. Мы уже не разговариваем, но ещё пытаемся сохранить видимость нормальной семьи – ради дочери.
– Она звонила сегодня, – продолжил он. – Спрашивала про маму. Сказала, что приедет на следующей неделе.
Я кивнула, размешивая сахар в чае. Ложечка тихонько позвякивала о края чашки.
– С Мишей? – спросила я.
– Да, и с Мишей.
Наш внук, названный в честь Виктиного отца. Ему уже пять – столько же, сколько было Ирине на той фотографии из Крыма. Когда он приезжает, в доме становится шумно и весело. В такие моменты мы с Виктором снова начинаем походить на нормальную семью – улыбаемся, шутим, вместе читаем Мише сказки перед сном.
А потом они уезжают, и тишина возвращается, заполняя все углы, все пустоты между нами.
Я посмотрела на мужа. Он сидел, ссутулившись над остывшим чаем, и вдруг показался мне таким уставшим, таким одиноким. Тридцать лет... Почему он не ушёл? Почему не начал новую жизнь с кем-то другим?
– Витя, – слово само сорвалось с губ. Я не называла его так уже много лет.
Он вздрогнул, поднял голову. В глазах мелькнуло что-то – удивление? надежда?
– Мама сегодня рассказала мне... – я запнулась. – Про тот вечер.
Его рука дрогнула, расплескав чай.
– Марина, – начал он, но я перебила:
– Нет, подожди. Дай мне договорить.
Я встала, подошла к окну. На улице смеркалось, в соседних домах зажигались окна. Где-то там, на Комсомольской, 15, в квартире на втором этаже живёт моя сестра. Живёт одна – она так и не вышла замуж после развода. Интересно, часто ли она вспоминает тот вечер?
– Знаешь, что самое страшное? – я говорила, не оборачиваясь. – Не сам факт измены. А то, что я тридцать лет жила с уверенностью, что вы крутили роман у меня за спиной. Что всё это время, пока я болела, вы...
Голос сорвался. Я почувствовала его руки на своих плечах – осторожные, неуверенные.
– Ничего не было, – тихо сказал он. – Только тот один раз. Мы оба были не в себе – она после развода, я с ума сходил от страха за тебя. Напились, наделали глупостей... Я пытался тебе объяснить.
– А я не слушала, – я горько усмехнулась. – Тридцать лет не слушала. Господи, как глупо...
За окном пролетела стая голубей. Я смотрела, как они исчезают в сгущающихся сумерках, и думала о том, сколько времени мы потеряли. Сколько несказанных слов, несделанных жестов, непрожитых моментов счастья.
– Почему ты не ушёл? – спросила я вдруг. – Все эти годы... почему?
Он помолчал, потом тихо ответил:
– Потому что люблю тебя. Всегда любил, даже когда ты меня ненавидела.
Я обернулась. В его глазах стояли слёзы – первый раз за тридцать лет я видела, как он плачет.
Зазвонил телефон – Ирина. Я ответила, стараясь, чтобы голос звучал нормально:
– Да, доченька... Да, бабушке хуже... Конечно, приезжайте. Мы с папой встретим вас на вокзале.
"Мы с папой" – когда я в последний раз говорила так?
После звонка мы долго сидели молча. Но это было другое молчание – не тяжёлое, как раньше, а какое-то... выжидающее. Словно оттаивающая после долгой зимы река.
– Таня живёт всё там же, – сказала я наконец. – На Комсомольской.
Виктор кивнул:
– Я знаю. Иногда вижу её в городе. Она совсем седая стала.
– Как и мы, – я невольно улыбнулась.
Он осторожно взял меня за руку – первый раз за много лет. Его ладонь была тёплой и чуть шершавой, такой знакомой.
Тридцать лет тишины. Можно ли разбить эту стену? Можно ли научиться снова говорить, слушать, прощать?
"Комсомольская, 15, второй этаж, квартира 8", – звучал в голове мамин голос.
Может быть, ещё не поздно начать сначала?
Часть 3. Встреча
Я стояла перед дверью квартиры номер 8 и не могла заставить себя позвонить. На площадке пахло свежей выпечкой – видимо, кто-то из соседей пёк пироги. Этот уютный домашний запах только усиливал нереальность происходящего.
Прошла неделя с того разговора с мамой. Каждый день я собиралась прийти сюда и каждый день находила причину отложить визит: то работа, то дела по дому, то плохое самочувствие... Но сегодня утром врач позвонил и сказал, что маме становится хуже. "Если есть какие-то незаконченные дела, – добавил он после паузы, – лучше не откладывать".
Незаконченные дела... Тридцать лет незаконченных дел, несказанных слов, непрощённых обид.
Я глубоко вдохнула и нажала на звонок. Внутри квартиры послышались шаги – лёгкие, почти неуверенные.
– Кто там? – голос сестры почти не изменился, только стал чуть ниже.
– Это я, – сказала я и добавила после паузы: – Марина.
Тишина. Такая долгая, что я уже решила – она не откроет. Потом щёлкнул замок.
Мы смотрели друг на друга через порог. Танька постарела, конечно, но черты лица остались прежними – те же большие карие глаза, тот же чуть вздёрнутый нос. Только волосы совсем седые, собранные в небрежный пучок.
– Проходи, – она отступила в сторону.
В квартире было светло и чисто. На подоконниках стояли горшки с фиалками – мамино увлечение, которое унаследовала младшая дочь. На стенах – акварельные пейзажи.
– Ты рисуешь? – спросила я, разглядывая один из них.
– Да, начала лет десять назад. Помогает скоротать вечера.
Мы прошли на кухню – маленькую, но уютную. На столе стояла ваза с печеньем.
– Сама пекла? – я помнила, как в детстве Танька любила помогать маме с выпечкой.
– Да, – она налила чай в чашки с голубым орнаментом. – Старый рецепт, мамин. Помнишь, она всегда добавляла корицу?
Я кивнула, чувствуя, как к горлу подступает ком. Сколько таких моментов я пропустила за эти годы? Сколько совместных чаепитий, разговоров, смеха?
– Как мама? – Таня села напротив, обхватив чашку ладонями.
– Плохо. Врачи говорят...
– Знаю, – она прервала меня. – Я навещаю её каждый день. Только прихожу вечером, когда ты уже уходишь.
Значит, все эти дни мы разминались всего на несколько часов. Намеренно избегали встречи – она из деликатности, я из упрямства.
– Она рассказала мне, – слова дались с трудом. – Про тот вечер.
Танька вздрогнула, расплескав чай.
– Прости, – она промокнула скатерть салфеткой. – Я не ожидала... После стольких лет...
– Расскажи мне, – я посмотрела ей в глаза. – Всю правду. Я готова выслушать.
Она отвернулась к окну. За стеклом покачивались ветки старого тополя – того самого, на который мы любили лазить в детстве.
– Это был страшный период, – начала она тихо. – Мой развод, твоя болезнь... Я жила у вас уже месяц, помогала с Иринкой. Виктор места себе не находил – ты тогда была в тяжёлом состоянии, врачи не давали гарантий...
Она помолчала, собираясь с мыслями.
– В тот вечер мы напились. Глупо, знаю. Сидели на кухне, говорили о тебе. Он всё повторял: "Если с ней что-то случится, я не переживу". А я... я просто хотела, чтобы кто-то обнял меня, сказал, что всё будет хорошо.
Её голос дрогнул.
– Это случилось один раз. Мы оба поняли, что совершили ужасную ошибку, сразу же, в ту же минуту. Решили всё рассказать тебе, когда поправишься. А потом ты застала нас, когда мы как раз говорили об этом...
Я вспомнила тот момент – их виноватые лица, то, как они отпрянули друг от друга. Теперь всё выглядело иначе.
– Почему ты не настояла? Не заставила меня выслушать?
– А ты бы стала слушать? – Таня грустно улыбнулась. – Ты всегда была упрямой, с детства. Помнишь, как в третьем классе поссорилась с Ленкой Морозовой? Три месяца не разговаривала с ней, хотя она пыталась помириться.
– Помню, – я невольно усмехнулась. – Мама тогда сказала: "Гордость – плохой советчик".
– А ты ответила: "Зато верный!"
Мы рассмеялись – первый раз за тридцать лет. Смех вышел каким-то ржавым, надтреснутым, но настоящим.
– Я пыталась связаться с тобой, – сказала Таня, когда мы успокоились. – Писала письма...
– Знаю. Я сжигала их, не читая.
– Звонила...
– Я блокировала номера.
– Приходила к твоему дому...
– А я уходила другим путём, если видела тебя.
Мы снова замолчали. За окном начался дождь – мелкий, весенний. Капли стекали по стеклу, размывая очертания тополя.
– Знаешь, что самое страшное? – Таня крошила печенье пальцами. – Не твой отказ простить – его я понимала. А то, что ты поверила, будто я могла... будто мы могли... Неужели ты правда думала, что я способна на такое? Что Виктор мог годами изменять тебе? С родной сестрой?
Я покачала головой:
– Я не думала. Я просто... хотела верить в худшее. Так было проще.
– Проще?
– Да. Проще ненавидеть, чем простить.
Таня встала, подошла к шкафчику, достала старую жестяную коробку. Я узнала её – мама хранила в такой фотографии.
– Смотри, – она начала выкладывать снимки на стол. – Вот мы с тобой в пионерском лагере. А это твоя свадьба – помнишь, как я поймала букет? Вот Иринка маленькая...
Фотографии ложились одна за другой – история нашей семьи, запечатлённая на бумаге. Вот мы с Танькой в одинаковых платьях – мама любила нас одинаково одевать. Вот я заплетаю ей косы перед школой. Вот она держит на руках новорожденную Ирину...
– Ты сохранила всё это? – я провела пальцем по выцветшему снимку.
– Конечно. Это же моя семья. Единственная, которая у меня есть.
– А почему... почему ты так и не вышла замуж?
Она пожала плечами:
– Не сложилось. После того случая... наверное, я решила, что не заслуживаю счастья. Что это моё наказание.
– Глупая, – я сказала это прежде, чем успела подумать. Совсем как в детстве, когда она расстраивалась из-за двойки или неудачной стрижки.
Таня посмотрела на меня удивлённо, потом улыбнулась – той самой улыбкой, от которой у неё появлялись ямочки на щеках. Господи, как я могла забыть эту улыбку?
– А ты всё такая же, Маринка. "Глупая Танька, что бы ты без меня делала?"
– Что бы мы друг без друга делали? – я почувствовала, как по щекам текут слёзы.
Она обошла стол, обняла меня за плечи – осторожно, словно боялась спугнуть. И вдруг все эти годы, вся боль и обида рухнули, как карточный домик. Я прижалась к сестре, вдыхая знакомый с детства запах – теперь к нему примешивались нотки корицы и весеннего дождя.
Мы плакали, обнявшись, как в детстве, когда одна из нас падала с велосипеда или получала двойку. Только теперь мы оплакивали не разбитые коленки, а разбитые годы.
– Прости меня, – шептала Таня. – Прости, что разрушила твою семью...
– Нет, – я покачала головой. – Это я разрушила. Своей гордостью, своим упрямством. Но знаешь что? – я отстранилась, посмотрела ей в глаза. – Может быть, ещё не поздно всё исправить?
– Думаешь?
– А ты нет? – я кивнула на фотографии. – Смотри, какими мы были счастливыми. Почему бы не попробовать снова?
За окном дождь превратился в ливень. Но нам было тепло – от чая, от маминого печенья с корицей, от старых фотографий и новой надежды.
– Знаешь, – сказала вдруг Таня, – мама будет рада.
– Да, – я сжала её руку. – Будет.
В этот момент зазвонил телефон. Мы обе вздрогнули – словно почувствовали что-то.
– Это из больницы, – сказала я, глядя на экран.
Таня крепче сжала мою руку:
– Ответь. Я с тобой.
И впервые за тридцать лет я поверила – действительно со мной. И теперь всё будет иначе.
Часть 4. Прощение
Мама умерла на рассвете. Тихо, словно уснула. Мы с Таней сидели по обе стороны от её кровати, держа её за руки. В последние минуты она улыбалась – должно быть, чувствовала, что её последнее желание исполнилось.
Похороны были назначены на субботу. Ирина приехала в пятницу вечерним поездом – одна, оставив Мишу с мужем. Когда она увидела нас с Таней вместе на пороге квартиры, её глаза расширились от удивления.
– Тётя Таня? – она неуверенно шагнула вперёд. – Это правда ты?
– Я, малышка, – Таня раскрыла объятия. – Хотя какая ты уже малышка...
Они обнялись. Я смотрела на них и думала – сколько таких моментов я украла у них обеих? Ирина выросла, не зная своей единственной тёти. Таня пропустила все важные события в жизни племянницы.
– Мам, – Ирина повернулась ко мне, – почему ты не сказала, что вы помирились?
– Это случилось всего несколько дней назад, – я обняла дочь. – Бабушка... она помогла нам найти путь друг к другу. Даже в самом конце она думала о нас.
В квартире пахло поминальными пирогами – соседки помогали с приготовлениями. Виктор занимался организационными вопросами, проявив неожиданную деловую хватку. Он держался немного в стороне, но я замечала, как он украдкой наблюдает за нами с Таней.
Вечером, когда все разошлись, мы сидели на кухне вчетвером – я, Виктор, Таня и Ирина. Пили чай, вспоминали маму, рассматривали старые фотографии.
– А это где? – Ирина достала снимок, на котором мы с Таней, совсем молодые, стоим на фоне моря.
– Сочи, 1985 год, – улыбнулась Таня. – Наша первая самостоятельная поездка. Помнишь, Марина, как мы потратили все деньги в первую неделю?
– И питались одними пирожками с пляжа, – я рассмеялась. – А потом ты умудрилась очаровать директора столовой...
– И он разрешил нам обедать в долг! – подхватила Таня. – Мама чуть в обморок не упала, когда узнала.
Мы смеялись, и в этом смехе растворялась тяжесть прошедших лет. Виктор смотрел на нас с какой-то светлой грустью.
– Знаете, – вдруг сказала Ирина, – я всегда чувствовала, что в нашей семье есть какая-то недосказанность. Какая-то боль, о которой нельзя говорить. Теперь я понимаю – это была ты, тётя Таня. Твоё отсутствие.
Она помолчала, потом добавила:
– Жаль, что бабушка не дожила до внука. Миша так похож на неё – такой же упрямый.
– В нашу породу, – Таня подмигнула мне. – Мы все такие – упрямые до невозможности.
– И гордые, – тихо добавил Виктор.
Я посмотрела на мужа. В его глазах больше не было той затаённой боли, что преследовала его все эти годы. Может быть, и его нужно наконец отпустить? Простить по-настоящему?
На следующее утро небо затянуло тучами. Моросил мелкий дождь – словно сама природа оплакивала маму. Людей пришло много – соседи, бывшие коллеги, старые друзья семьи. Многие удивлённо поглядывали на нас с Таней, но никто не решался спросить напрямую.
Мы стояли у свежей могилы – две сестры, две седые женщины, держащиеся за руки. Виктор стоял чуть позади, положив руку мне на плечо. Его ладонь была тёплой и надёжной – как тогда, в молодости, когда всё только начиналось.
После похорон все собрались у нас дома. Таня помогала накрывать на стол, словно и не было этих тридцати лет разлуки. Она всегда была хорошей хозяйкой – лучше меня.
– Мариночка, – позвала она из кухни, – где у тебя большое блюдо для салата?
– В верхнем шкафу, – ответила я автоматически и вдруг замерла.
Как легко мы вернулись к этой простой домашней близости. Словно река, надолго ушедшая под землю, вновь вырвалась на поверхность – и течёт, как ни в чём не бывало.
Вечером, когда все разошлись, мы с Виктором остались вдвоём. Он мыл посуду, я вытирала. Как в молодости, когда мы только поженились.
– Витя, – сказала я, ставя тарелку в шкаф, – ты простишь меня?
Он замер, не выпуская из рук мокрый стакан:
– За что?
– За всё. За эти тридцать лет. За то, что не слушала. За то, что не верила. За то, что наказывала тебя молчанием.
Он медленно вытер руки полотенцем, повернулся ко мне:
– Я давно простил. Просто ждал, когда ты будешь готова это услышать.
– Почему ты не ушёл? – этот вопрос мучил меня все эти дни. – Почему терпел всё это?
– Потому что любил. Люблю, – он провёл рукой по седым волосам. – Знаешь, что самое страшное в нашей истории? Не тот случай с Таней – глупый, пьяный, мгновенный. А то, что мы позволили ему украсть у нас тридцать лет счастья.
Я прижалась к его плечу, вдыхая знакомый запах – его одеколон не менялся все эти годы.
– Может быть, – прошептала я, – ещё не всё потеряно? Мама говорила – никогда не поздно начать сначала.
Он обнял меня – осторожно, бережно, словно я могла рассыпаться от его прикосновения.
– Давай попробуем, – сказал он просто.
За окном снова начался дождь. Но теперь он казался не печальным, а очищающим – словно смывал с нас всю горечь прошлых лет.
Через неделю мы с Таней разбирали мамины вещи. Среди старых писем и фотографий нашёлся конверт с надписью "Моим девочкам".
"Дорогие мои, – писала мама, – если вы читаете это письмо, значит, меня уже нет. И значит, я всё-таки решилась рассказать правду. Простите меня за молчание – может быть, нужно было сказать раньше. Но я боялась сделать только хуже.
Знаете, что самое тяжёлое для матери? Видеть, как страдают её дети, и не иметь возможности помочь. Я наблюдала, как вы обе мучаетесь все эти годы – каждая по-своему. Марина в своей неприступной крепости обиды, Таня в добровольном изгнании.
Но я верю в вас, мои девочки. Верю, что любовь сильнее гордости. Что прощение лечит любые раны. Что никогда не поздно начать сначала.
Берегите друг друга. Берегите семью. Жизнь слишком коротка для обид.
Целую вас, мама".
Мы плакали, обнявшись, как в детстве. Но эти слёзы были другими – не горькими, а очищающими. Словно с ними уходило всё то тяжёлое, что копилось эти годы.
– Знаешь, – сказала Таня, вытирая глаза, – я ведь каждый год приносила цветы к твоему дому на твой день рождения. Оставляла у подъезда и уходила.
– А я думала – кто это? – я улыбнулась сквозь слёзы. – Всегда были незабудки...
– Твои любимые.
Мы помолчали, перебирая мамины вещи. Каждая хранила историю – вот её любимая брошка, вот старая записная книжка с рецептами, вот шкатулка с нашими детскими рисунками.
– Поехали ко мне? – вдруг предложила Таня. – Испеку твои любимые плюшки с корицей. Помнишь, как в детстве?
Я кивнула. Потом достала телефон:
– Подожди, я Вите позвоню. И Ирине – пусть приезжает с Мишей на выходные. Пора им познакомиться с настоящей тётей, а не с призраком семейной тайны.
Таня просияла:
– Правда? Я так давно мечтала понянчить внука...
– Нашего внука, – поправила я. – Он и твой тоже.
Мама была права – никогда не поздно начать сначала. Даже если пришлось пройти через тридцать лет тишины, чтобы наконец услышать друг друга.
А незабудки я теперь сажаю в саду – каждую весну, в память о тех букетах у подъезда. Они цветут синим-синим цветом – цветом прощения и надежды.
Конец!