Московское царство и геополитические константы
Эпоха правления Ивана Грозного была логическим продолжением тех векторов становления русского самодержавия, которые в полной мере проявились в периоды правления его деда Ивана III и отца Василия III.
Во внутренней политике главным вызовом было продолжение централизации, что требовало как усиления власти Москвы над различными частями Великороссии, так и решение обостряющихся противоречий между стремительно набирающим силу централистским самодержавием, и сохранением в русском обществе традиционных институтов прежнего — Киевского — периода, что проявлялось прежде всего в могуществе князей и бояр. Рост дворянского сословия, как новой социальной силы, требовал пересмотра и перераспределения властных функций, новых отношений к землевладению и соответственно идеологических реформ. Иван IV был призван дать исторический ответ на эти вызовы, которые породили драматизм позднего периода правления Ивана III, где обозначились две возможные версии нового монархизма — абсолютизация княжеского субъекта в духе «парадигмы Дракулы» или самодержавие византистского типа с опорой на Церковь и принцип симфонии властей (парадигма «Просветителя»). Поэтому спор между иосифлянами и нестяжателями не завершился решениями Собора 1504 года, признавшими вину еретиков, и пройдя через эпоху Василия III и регентства Елены Глинской, в полной мере перешел и в царствование Ивана Грозного. Это было тем более актуально в силу роста влияния дворянского сословия и соответственно помещичьего землевладения, что подпитывало антивизантистскую (нестяжательскую) идею секуляризации церковных земель и соответствующие этому проекту идеологические мотивы. Поэтому и в самом Иване IV мы видим напряженный дуализм между «Просветителем» и «Дракулой», причем еще более остро и драматически выраженный, нежели в личности Ивана III. В самой фигуре Ивана Грозного мы видим оба эти лика, что и составляют трагизм и несколько болезненное величие первого русского царя.
В геополитике как и прежде Москва решает главные проблемы:
- противостояние с Польско-Литовским государством за оставшиеся под его властью территории Западной Руси (Малой, Белой и отдельно Киевщины и Левобережья);
- усиление влияние на Казанское ханство и на другие восточные территории, выделившиеся из Золотой Орды — Астраханское ханство, Ногайскую Орду, Кабарду и Сибирское ханство;
- противодействие Крымскому ханству, ставшему частью Османской Империи;
- конфликты с Остзейскими германскими политиями — Ливонской конфедерацией, Датским и Шведским королевствами.
Именно эти направления и станут главными семантическими осями правления Ивана Грозного, ка и последующих правителей Московской Руси.
Однако именно при Иване Грозном происходит окончательная формализация русского византизма. Мы видели, что в некоторых случаях статус «царя» уже применялся и к Ивану III и к Василию III, что логически вытекало из статуса Великороссии после одновременного падения Византии и Золотой Орды. Но лишь Иван Грозный формально был венчан как царь, завершив становление Московской Руси Империей. В этом отрезке времени историал Великого княжества Московского заканчивается, и начинается эпоха Московского Царства.
Война княжеских партий
После смерти матери Елены Глинской великий князь Иван IV формально возглавил государство, но по сути был еще ребенком, и вся власть оказалась в руках его опекунов, представителей влиятельных княжеских и боярских родов. Основные решения принимались Боярской Думой, где сложилось две группировки. Одна из них была создана вокруг князей Шуйских, другая вокруг князей Бельских. Хотя и те, и другие в качестве своих предводителей имели влиятельных потомственных князей, они проводили две противоположные линии.
Во главе партии Шуйских стоял князь Иван Васильевич Шуйский (? — 1542). Шуйские были сторонниками сохранения древнего — еще Киевского — политического строя, где позиции удельных князей были защищены законом, а их суверенитет признавался великими князьями. Право княжеских вотчин Шуйские считали неприкасаемым, а власть великого князя Московского — символической. В определенном смысле эта линия отражала Волынскую парадигму, в которой великий князь (или король) был «первым среди равных», а политика определялась балансом интересов наиболее могущественных княжеских родов, не просто занимавших те или иные высокие должности в государстве, но передававших их от поколения в поколение как часть родового наследства.
Шуйские проводили эту политику, пользуясь малолетством Ивана IV. Такая политика Шуйских шла вразрез идеям русских византистов, и поэтому они добились смещения преданного последователя Иосифа Волоцкого митрополита Даниила (ок. 1492 — 1547), которого заменили более лояльным митрополитом Иоасафом (? — 1555). В этом они опирались на поддержку нестяжателей, которые были традиционными противникам иосифлян. Очевидно, что Шуйским была чужда идеология Третьего Рима, а Литва, напротив, должна была казаться довольно привлекательным образцом аристократического государства. Позднее, когда митрополит Иоасаф стал вести себя независимо и сблизился с юным великим князем, а также способствовал освобождению из тюрьмы их противника Шуйских князя Ивана Федоровича Бельского (? — 1542), Шуйские стали преследовать и его. Митрополит Иоасаф был вынужден скрываться у Ивана IV, и розыскивавшие его люди Шуйских даже врывались в покои великого князя, нанеся тем самым царю психологическую травму — продемонстрировав его полное бессилие перед лицом своевольных и могущественных опекунов. Шуйские добились низложения и Иоасафа, а в митрополиты в 1542 году был возведен Макарий (ок. 1482 — 1563).
Партии Шуйских противостояла партия князей Бельских, чей род восходил к Гедимину. Предки Бельских отъехали на Русь конце XV века, присягнув Ивану III.В главе партии Бельских стоял Иван Федорович Бельский, убежденный сторонник самодержавия, иосифлянин и друг митрополита Даниила, смещенного Шуйскими до Иоасафа. Еще одной весомой фигурой партии Бельских был князь Дмитрий Федорович Бельский (1499 — 1551), брат Ивана Федоровича. Дмитрий Бельский был видным воеводой, главой Боярской Думы и опекуном маленького царевича Ивана IV.
Бельские представляли интерес не столько удельных князей вотчинников, сколько великорусского боярства в целом, которое видело свои интересы в укреплении центральной власти. Они были сторонниками сохранения единства государства и противниками усиления власти наследственных князей.
Шуйские жестко преследовали своих противников, неоднократно добиваясь ареста самого Ивана Бельского, и в первый раз его пришлось спасать самому юному Ивану IV при посредничестве митрополита Иосафа, за что тот и вошел в конфликт с Шуйскими. После того, как в 1542 году Шуйские снова укрепились, заняв главенствующие позиции, Бельского арестовали вторично, сослали в Белоозеро и там отравили.
Взросление Ивана IV проходило в атмосфере враждующих группировок, которые вообще не считались с мнением великого князя. Столь же жестко Шуйские обращались и с другими наставниками и воспитателями Ивана IV, стремясь предотвратить его сближение с какими бы то ни было боярскими или княжескими родами.
Большое влияние на юного царя оказывал митрополит Макарий, который был сам сторонником иосифлян и носителем идеологии Москвы Третьего Рима, чему он и обучал Ивана IV. Благодаря близости к Макарию у Ивану IV в 1543 году удалось отстранить Шуйских от власти, создав предпосылки для будущего укрепления верховной власти.
В 1547 году юный царь пережил еще одно испытание — пожар Москвы, который нанес столице Великороссии колоссальный ущерб. Несчастье стало поводом для нового витка княжеско-боярских интриг, и противники усилившихся при дворе князей Глинских, родственников матери Ивана IV, обвинили их в поджоге и колдовстве, что привело к народному восстанию и самосуду на Глинскими. Восставшие ворвались в покои царя в селе Воробьева, требуя от него выдачи «виновников» поджога, которые якобы у него скрывались.
Таким образом, Иван IV в детстве испытал на личной судьбе последствия раздора в правящей верхушке, став с этих пор убежденным сторонником самодержавия, в чем его еще более укрепил митрополит Макарий, обосновав интуитивный централизм юного царя последовательной и развернутой идеологией Москвы Третьего Рима, то есть русским византизмом, стремясь воспитать Ивана IV в духе «Просветителя».
Русский царь: первые шаги
В 1547 году Иван IV первым из русских великих князей был коронован царем. Для этого использовался чин разработанный еще Иваном III для посвящения в великие князья Дмитрия Ивановича «Внука», который уже тогда содержал в себе многие элементы обряда, применявшегося при коронации византийских Императоров. Иван IV был помазан мирром на царство митрополитом Макарием, что стало кульминацией русской симфонии властей. Ясно сформулированная Иосифом Волоцким и старцем Филофеем идея «последнего царства» и «священного царя», русского катехона полностью воплотилась в действительность.
Вокруг царя в 1549 году формируется круг близких единомышленников, названный «Избранной Радой», куда кроме митрополита Макария входят протопоп Сильвестр[1] (? — 1566), боярин Алексей Адашев (? — 1561) и князь Андрей Курбский (1528 — 1583). О статусе этого органа историки спорят, но, скорее всего, он был неформальной группой советников.
Если митрополит Макарий был последовательным иосифлянином, позиции попа Сильвестра, который оказывал на молодого царя решающее влияние, были менее определенными. Будучи вполне лояльным самому Макарию, он тем не менее поддерживал тесные связи со сторонниками нестяжателей. В частности, к нему был близок Максим Грек (1470 — 1556), афонский монах, переехавший на Русь, и довольно последовательно выступавший против русского византизма, translatio imperii, катехонического статуса московских правителей, а также против монастырских земель и церковных владений. Максим Грек был близок к одной из самых ярких фигур среди нестяжателей[2], активно выступавшему в защиту ереси жидовствующих Вассиану (Патрикееву). Максим Грек настаивал на том, что именно греческое православие является образцовым, а Константинопольский патриархат — вершиной ортодоксии даже в условиях османских завоеваний. Соответственно идеология Сильвестра была менее ясной, нежели у Макария, и допускала определенные нестяжательские элементы.
О взглядах Адашева известно еще меньше. По всей видимости, он был сторонником усиления дворянского сословия и упорядочивания правовой системы в сторону ее рационализации и централизации.
Еще одним близким к царю единомышленником был князь Андрей Курбский, храбрый воин, отличившийся в многих военных походах, и ставший позднее главным идеологическим противником Ивана Грозного, хотя в эпоху «Избранной Рады» он каких-то определенных идеологических взглядов не высказывал. До 1553 года Иван IV Курбскому всецело доверял.
Участники «Избранной Рады» ставят перед собой задачу выработать политическую стратегию реформ русской государственности, соответствующих требованиям новой эпохи. Они готовят издание «Судебника» (1550 год), резко ограничивающего всевластие князей и дающего правовые гарантии представителям дворянства и черносошенного крестьянства. Была упорядочена система налогооблажения, основанная на принципе, что со всех типов земли должен взиматься налог в едином размере. Князья переставали быть суверенными в вопросе о предоставлении военных отрядов царю и получали статус служащих, то есть обязанных выступать вместе со своими отрядами по приказу царя.
В 1549 году в Москве состоялся первый Собор, прообраз последующих Земских Соборов, на котором принимали участие представителей трех основных аристократических сословий — епископат, князья и бояре и дворяне, названные совокупно «сынами боярскими» и «княжатами». Позднее он был продолжен в 1551 году, войдя в историю как Стоглавый собор, на котором были упорядочен также ряд вопросов церковного устройства.
Показательно, что в своей речи на Соборе 1549 года Иван Грозный говорит об обидах, причиненных боярами и князьями дворянам и крестьянам. Это было программным положением идеологии, выработанной «Избранной Радой». Отныне в централизованном Московском царстве главной опорой царя являются именно дворяне (помещики) и черносошенные крестьяне, которые менее всего склонны (и способны) проявлять неповиновение царю — в отличие от князей и бояр, сохраняющих многие древние привилегии и не зависящих от царя в той мере, в какой дворяне и крестьяне.
В отношении позиций иосифлян и нестяжаталей ясности достигнуто не было. Секуляризации церковных земель не произошло, но на процесс их естественного роста были наложены ограничения. В определенном смысле в деяния[ Стоглавого Собора был достигнут компромисс между позициями митрополита Макария, проводника византийской парадигмы и сторонника катехонической миссии царя, и реформаторами Сильвестром и Адашевым, стремившихся придать централизации правовой — рационально упорядоченный — характер и выступавших как выразители растущего дворянского сословия — с его системой поместий, противостоящей княжеским вотчинам и боярским владениям. В этом смысле дворяне естественным образом сближались с нестяжателями, готовя почву для захода на отчуждение в пользу поместий церковной и монастырской земли.
В период «Избранной Рады», проведения Стоглавого Собора и принятия Судебника, когда происходят первые правовые реформы, окончательно закрепляющие начала самодержавия, состоялся удачный поход Ивана Грозного на Казанское ханство, завершившийся триумфом русских войск и присоединением Казани к владениям Московского царя. Тем самым был достигнут перелом в стратегии предыдущих правителей Великороссии, стремившихся распространить свою власть на Казанское ханство. Эта территория отныне становится интегральной частью Московского царства. Несколько позднее русские войска взяли и Астраханское ханство. Г.Вернадский так описывает геополитическое значение взятия Казани и структуру дальнейших русско-татарских отношений.
В 1552 году Казань была взята штурмом, и ханство было включено в «царство Московское и всея Руси». Четырьмя годами позже к Москве было присоединено Астраханское ханство.
Весь бассейн Волга находился теперь в руках русских. На соседние народы и племена эти завоевания произвели колоссальное впечатление. Многие кабардинские князья на Северном Кавказе дали клятву верности русскому царю. В Ногайской орде, которая контролировала территорию между Нижней Волгой и Аральским морем, взял власть род, дружественно настроенный к русским. В 1555 году в Москве появились посланники сибирского хана Ядигара, чтобы выразить готовность их властителя стать вассалом царя Ивана IV.
На реализацию огромного потенциала русской победы потребовалось много времени. Хотя степная зона была разделена на две части русским завоеванием Казани и Астрахани, борьба России со степными народами не была завершена. Крымские татары продолжали контролировать русские пограничные земли в течении всего XVII века (Крым был аннексирован Россией лишь в 1783 году, при Екатерине II).
Однако при рассмотрении произошедшего в целом, события 1550-х годов оказались главным поворотным пунктом в русско-татарских отношениях. Они заложили основание Русской евразийской империи. На новой фазе политического объединения Евразии московские цари выступили в роли наследников Чингисхана, только монголы в свое время начали свое нашествие на Русь с востока и двигались на запад, русская же экспансия шла в противоположном направлении, с запада на восток.
С геополитической точки зрения русское царство базировалось на восстановлении политического единства территории Монгольской империи. Только на этот раз центром объединения была Москва, а не Каракорум. По словам князя Трубецкого, Российская империя может быть названа наследием Чингисхана.[3]
Включение части татар — Казанских и Астраханских, а также лояльность Сибирских и Ногайских ханов — сделало их — как ранее финно-угорские народы — интегральной составляющей русского общества. Г.Вернадский резюмирует это:
Есть много оснований утверждать, что татары, став частью русского государства и общества, принимали активное участие в создании Русской евразийской империи.[4]
Таким образом, первые шаги Ивана Грозного представляют собой воплощение в жизнь всех тех начинаний, которые были обозначены еще в истоках Владимирской Руси. Это был триумф Великороссии, прошедшей все трудности периода распада Киевской Руси с ее раздробленностью, затем монгольское владычество, отвергшей унию с католиками и пережившей падение Византии, преодолевшей тяжелые проблемы династической преемственности первого независимого московского правителя Ивана III, испытание рационалистической «ересью жидовствующих» и идологическим конфиктом иосифлян и нестяжателей, и наконец, основавшей независимую могущественную Империю с сильной властью, упорядоченной правовой системой и серьезным продвижением своих земель к востоку. Все это и стало синонимом правления Ивана Грозного, поскольку произошло в его царствование, под его началом и с его самым непосредственным участием.
В этот исторический момент стало понятно, что Великороссия состоялась как Русское Царство, а государственный Логос Руси достиг своего апогея.
Гроза и правды Ивана Пересветова
В этот же период были написаны программные тексты еще одного героя того времени Ивана Пересветова, достоверной информации о котором не сохранилось. Некоторые историки считают этого персонажа псевдонимом самого Ивана Грозного[5]. Формально Пересветов в текстах представляется западнорусским дворянином, служившим у турецкого султана и побывавшим на пути в Москву в Молдавском княжестве. Часть текстов написаны от лица «Петра, молдавского воеводы», которого Пересветов встретил по дороге. Фактически записки Пересветова Ивану IV и представляют собой законченную идеологию дворянской Руси, которая сущесвтенно отличалась от строгого иосифлянства тем, что симфонии властей здесь не придавалось большого значения, хотя верность православию подчеркивалась, однако акцент ставиля на другом — на противоречии между служилым и чисто меритократическим сословием «воинников», то есть дворян, и потомственной аристократией князей и бояр[6]. Иван Пересветов дает довольно неожиданную трактовку причин падения Византии. Он полностью обходит вниманием Флорентийскую унию, важнейший аргумент русских византистов, но считает, что Византийская Империя пала из-за отсутствия правды в сословном аристократическом византийском обществе, и напротив, из-за того, что такая правда имелась у предводителя османских турок султана Мехмета II (1432 — 1481). Пересветов пишет, вкладывая эти слова в уста «Петра, воеводы Молдавского»:
Турецкий царь султан Магомет великую правду ввел в царстве своем, хоть иноплеменник, а доставил богу сердечную радость. Вот если б к той правде да вера христианская, то бы и ангелы с ними в общении пребывали.
Турецкiй царь Махмет-султанъ великую правду въ царство свое в’вел, iноплемянник, да сердечную радость Богу воздалъ; да въ той бы правдѣ да вѣра христiянская, iно бы с ними и ангели бесѣдовали.[7]
Это и есть суть программы «Избранной Рады»: меритократическая модель, основанная на продвижении дворянского сословия, «воинников» в сочетании с православной верой. В этом и заключается «правда» в представлении Пересветова, как образец общества, основанного на принципах справедливости, порядка и неподкупности. Главное здесь — рационализация отношений между правителем и его слугами. Этот рационализм не должен иметь исключений: тот, кто служит царю хорошо и верно, проявляет мужество и бесстрашие, тот и должен получать вознаграждение, а тот, кто предает, мздоимствует или оказывается трусом, тот достоин кары, причем в обоих случаях высокое или низкое происхождение не должно иметь никакого значения. В этом и есть «правда» Пересветова. Удивительно, но эта идея правды, которая сочетается с верой, в одном месте ставится Пересветовым еще выше, чем вера:
И так еще сказал Петр, молдавский воевода: «Не веру любит бог, правду.»
Тако рекъ волосшiй воевода: Не вѣру любит бог, правду.[8]
Здесь правда даже противопоставляется вере, выступая более важным критерием. Греки были православными, но это не уберегло их от турок-мусульман, считает Пересветов. Следовательно, быть православным не достаточно, поскольку главным критерием является именно правда.
С удивительным драматизмом Пересветов передает этот главный для его философии конфликт в следующем эпизоде своего рассказа:
И говорит Петр, молдавский воевода: «Сильно и прославленно и всем богато это царство Московское! А есть ли в этом царстве правда?» А служит у него москвитянин Васька Мерцалов, и он спросил того: «Все ты знаешь о царстве том Московском, скажи мне истинно!» И стал тот говорить Петру, молдавскому воеводе: «Вера, государь, христианская добра, во всем совершенна, и красота церковная велика, а правды нет». Тогда Петр, молдавский воевода, заплакал и так сказал: «Коли правды нет, ничего нет».
И говорить волосшiй воевода: Таковое царство великое, силное i славное i богатое, царство московское, есть ли в том царстве правда? А у него служил москвитинъ Васка Мерцаловъ, i онъ того вопрашивал: Ты гораздо знаешь про то царство московское, скажи мне истинно!» I онъ стал сказывати Петру, волоскому воеводе: Вера, государь, христiанская добра, во всѣмъ совершенна, i красота церковная велика, а правды нѣтъ. I къ тому Петръ-воевода заплакал и рекъ такъ: Коли правды нѣт, то всего нѣт.[9]
В другом своем произведении — «Сказание о Мехмет-салтане» — Пересветов напрямую связывает понятие «правды» с понятием «грозы», «гнозности». Если правитель хочет стоять на стороне «правды», он должен быть прежде всего рационально справедлив, не допуская отклонения от закона. Византия пала, по Пересветову, как раз из-за того, что судьи судили нечестно, все общество было коррумпировано, а Император, чтобы не портить отношения с вельможами и боярами, шел с ними и их ставленниками на постоянный компромисс. Мехмет-салтан у Пересветова выступает противоположностью Византийских василевсов. Он приводит в пример то, как Мехмет-салтан однажды поступил с судьями во время своего правления. Мехмет-салтан, сторонник «правды», по Пересветову, начинает как раз с того, что ставит в завоеванной Византии новых судей. А далее следует описанеи неумолимости царской грозы. Мехмет-салтан после взятия Константинополя начинает с того, что полностью заменяет судебный корпус и ставит новых судей.
И повелел им судить честно. Так сказал им Магмет-салтан: «Братья мои любимые, верные, судите честно, этим доставите Богу сердечную радость». А некоторое время спустя проверил царь Магмет судей своих, как они судят, и доложили царю про их лихоимство, что они за взятки судят. Тогда царь обвинять их не стал, только повелел с живых кожу ободрать. И сказал так: «Если тела их опять обрастут, тогда им та вина простится». А кожи их велел выделать и ватой велел их набить, и написать повелел на кожах их: «Без таковой грозы невозможно в царстве правду ввести». Правда — богу сердечная радость, поэтому следует в царстве своем правду крепить. А ввести царю правду в царстве своем, это значит и любимого своего не пощадить, найдя его виновным. Невозможно царю без грозы править, как если бы конь под царем и был без узды, так и царство без грозы.
И сказал царь: «Невозможно царю без грозы царством править.»
И велѣл судити прямо, и рекъ такъ: братiя моя любимая и вѣрная, судите прямо. Да по малѣ времени обыскать царь судей своихъ, какъ они судятъ, i на нихъ довели пред царемъ злоемство, что они по посулом судятъ. I царь имъ вины в том не учинил, толко ихъ велѣлъ живых одрати да рек такъ: есть ли онѣ обростутъ тѣломъ опять, iно имъ вина отдается. I кожи ихъ велѣл продѣлати, и велѣл бумаги набити, и в’ судебняхъ велѣл желѣзным гвоздiемъ прибити, i написати велѣл на кожахъ ихъ: Без таковыя грозы правды въ царство не мочно ввести. Правда въвести царю въ царство свое, iно любимаго не пощадити, нашедши виноватого. Какъ конь под царемъ без узды, так царство без грозы.
И царь же рече: Не мощно царю царства без грозы держати.[10]
Подробности жестокой казни провинившихся, которые повторяются и в «Большой челобитной», странным образом напоминают «Сказания о Дракуле» Федора Курицына. При этом как Курицын отчасти симпатизировал Дракуле, так и Пересветов — еще более открыто— симпатизирует «Мехмет-салтану». Безусловно, в обоих случаях речь идет об аллегориях, типах и метафорах, но эти типы — «Дракулы» Курицына и «Мехмет-салтана» Пересветова — удивительно похожи. Их сближает именно рационализм, который представляется в форме предельной — иллюстративной — жестокости, выливающийся у Пересветова в концепцию «царской грозы». Быть жестоким, грозным, значит быть на стороне правды и против коррупции, которая лежит в основе падения царств. Вот доктрина Пересветова. И если учесть не только устойчивое наименование Ивана IV «Грозным», но и тот факт, что сам царь позднее составит канон «Ангелу Грозному», то есть Ангелу Смерти, показывает, что для Ивана IV это идея грозности, как формы действенной реализации порядка, основанного на правде, имела огромное значение. Точно также и близкая Курицыну идея о равенстве всех людей перед стихией Смерти.
Идеи Пересветова, был ли он действительной исторической личностью, либо литературным псевдонимом самого царя, чрезвычайно важны, поскольку они являются ярчайшим выражением подъема дворянского сословия, как нового класса эпохи Московского царства, а также поскольку они конституируют архетип царя-самодержца как абсолютизированного князя, возведенного к пределу могущества. И здесь мы можем еще раз подчеркнуть связь фигуры «Мехмет-салтана» с образом «Дракулы». С православной точки зрения, в этом образе можно легко обнаружить черты Антихриста. И именно это обвинение выдвинет позднее Ивану Грозному участник «Избранной Рады» князь Андрей Курбский, бежавший в Литву и развернувший с Иваном Грозным знаменитую эпистолярную полемику. В любом случае правда Пересветова и идеальный тип Мехмет-салтана, грозного, но справедливого живодера, существенно отличаются от византизма Иосифа Волоцкого и его «Просветителя», а также от того священного властелина, которым хотел видеть Ивана IV его наставник митрополит Макарий.
«Дворянская правда» и тимократия
Поскольку тематика дворянства как нового сословия является ключевой для понимания многих аспектов правления Ивана IV — и прежде всего феномена опричнины, а также для корректной интерпретации семантической структуры всего последующего русского историала, следует остановиться на этом вопросе несколько подробнее.
Дворянство, как оно сложилось в русском обществе, действительно, довольно точно описано в концепте Пересветова о «правде». В данном случае этот термин вполне можно интерпретировать как «дворянскую правду», поскольку именно это Пересветов имеет в виду прежде всего. Она заключается в принципе чистой меритократии и связана с сословием профессиональных воинов («воинников»). В своей основе речь идет о представителях второй индоевропейской функции — воинов, причем дворянин, в отличие от князя и боярина, представляет собой воина в настоящем, а не в прошлом, воина в его актуальном состоянии, который и должен, согласно «дворянской правде», быть оценен исключительно на основании его воинской доблести и преданности предводителю. Храбрость и верность — вот два основных качества воина, согласно которой он и должен быть поощрен или наказан, так как именно эти свойства и определяют его соответствие нормативному типу, тогда как остальные характеристики являются второстепенными.
Доминация этой функции в обществе и является главной чертой индоевропейской культуры, которая во многом способствовала установлению патриархата и вертикальной системы ценностей на всем пространстве Евразии[11]. Соответственно, дворянское сословие представляет собой обращение именно к принципиальной стороне индоевропейской идентичности, которая через апелляцию к «правде» таким образом оживляется и заново утверждается в качестве основного критерия. Характерно, что строго та же идея вдохновляла аристократические идеологии Восточной Европы того времени, что отразилось в польско-литовском сарматизме[12] и в венгерском скифстве[13].
Вместе с тем, то обстоятельство, что Пересветов приписывает «правду» туркам-османам, также вполне соответствует определенным историческим и цивилизационным архетипам. Тюрки, и шире, алтайские народы, были прямыми продолжателями индоевропейских воинственных кочевников, унаследовав от них воинскую этику и патриархальную вертикаль общественной иерархии, основанной как раз на этой меритократической модели. Принцип «людей длинной воли» был поставлен в центре политической идеологии монголов Чингисхана, что во многом обеспечило им успех в построении огромной континентальной Монгольской Империи. Османы были носителями именно этой традиции, составляющей константную ценностную ось цивилизации Турана в целом. Поэтому ссылка на турок вполне адекватна, так как подразумевает под собой Туран[14].
Однако если мы обратим внимание на то, против чего направлена «дворянская правда», мы обнаружим, что речь идет о том же самом сословии, поскольку бояре и есть потомки дружинников и воинов, покрывших себя славой в боях под началом князей. Соответственно, и боярская и княжеская структура строилась строго на тех же самых началах — воины своей храбростью и верностью заслужили высокое положение в обществе, и их потомки унаследовали от них не просто статус, но и наказ подтверждать славное имя рода новыми подвигами — то есть снова — храбростью и верностью. Теоретически боярство и есть воинская аристократия, а не какое-то иное сословие с особой ценностной ориентацией и этикой.
В таком случае дворянство следует понимать как призыв к деятельной и актуальной меритократии, постоянно подтверждаемой на практике, тогда как под «боярством» скрывается указание на то, что в данном случае воинское сословие утратило свои основные качества и, прикрываясь славным родом, превратило воинские достоинства в условность и потенциальность, стремясь лишь к реализации своих эгоистических интересов. Отсюда неверность правителю и предательство (неискупимый грех истинного «человека длинной воли»), а также трусость и бездарность в войне. К этому добавляется еще одно свойство, прекрасно описанное Платоном при анализе процесса деградации правящего класса. В «Государстве»[15] Платон говорит о возможном переходе от аристократии к тимократии, то есть к такой системе, когда воин постепенно перемещает свое внимание в область материального обладания и удовлетворения своего тщеславия, оставляя истинные — воинские, аристократические — ценности в стороне. По Платону эта стадия является промежуточной при переходе к еще более извращенной и уродливой форме политического устройства — олигархии, где власть целиком основана на правлении крупных собственников вообще вне всякой связи с их воинскими достоинствами. С примерами тимократии мы сталкивались и в Киевский период — например, в случае Ольговичей и шире, в эпоху князей-временщиков, характерных для всего периода раздробленности. Таким образом, дворянство и его «правда» могут быть осмыслены как стремление восстановить изначальное значение воинской аристократии, требование строгого соответствия высокого положения в обществе действительным достоинствам каждого человека.
В этом случае «дворянская правда» представляет собой приглашение к Консервативной Революции второй функции классической индоевропейской (шире, туранской) структуры, направленной против тимократии. В этом заключается фундаментальный смысл меритократии в ее корневой цивилизационной семантике. И здесь с ноологической точки зрения, речь может идти исключительно о восстановлении полноты Логоса Аполлона, несколько затемненного тимокартическим компромиссом, осознанном как упадок и деградация.
С другой стороны, уже у Пересветова, и в гротескной форме у Курицына мы видим в апологии дворянства (или абсолютистского правления князя как суверенного субъекта — «Дракулы») новый элемент, не играющий принципиальной роли в традиционных андрократиях: принцип рационализации управления, который противопоставляется иррационализму модели, учитывающей традиции и устои потомственных вельможных родов, и связанным с этим коррупционным процессам. Вот эта рационалистическая составляющая отнюдь не является главной и даже одной из главных черт индоевропейской цивилизации или кочевых Империй Турана. Бесспорно, управление войском представляет собой упрощенную модель политической системы, которая облегчает власти ее задачи, поскольку принцип прямого приказа/исполнения позволяет достичь результатов, на которые направлена воля правителя простейшим способом и кратчайшим путем. Однако индоевропейские и туранские культуры никогда не придавали этому рационалистическому началу чрезмерного значения, учитывая и другие факторы. При этом наибольшее соответствие между принципом общества и принципом войска мы видим на историческом примере Монгольской Империи. Во многом османская система также строилась на этом. Но в случае русского дворянства рационализм становится довольно важным фактором, противопоставленным, как мы видели, «иррациональному» традиционализму боярства.
В таком случае подъем дворянского сословия, начинающийся параллельно росту централизаторских тенденций в Великороссии, совпадает с процессом рационализации государственного управления, что под определенным углом зрения можно признать шагом к модернизации традиционного общества. И в этом смысле дворянство по сравнению с боярством выступает как рационалистический и модернизационный класс, усиление которого привносит в политику новые элементы, направленные — как любая рационализация — к упрощению и гомогенизации всей политической системы и модели управления.
Таким образом, дворянство и его «правда» имеет две стороны: консервативно-революционную (обращение к структурному — то есть не зависящему от времени — архетипу воина) и модернистскую, связанную с упрощением и рационализацией системы централизаторского управления.
Весь период правления Ивана Грозного, а также и последующие исторические циклы — вплоть до конца Романовской эпохи — в той или иной степени были связаны с «дворянской правдой» и двумя ее сторонами. Так, в период наибольшей активности «Избранной Рады» поп Сильвестр и Адашев проводят чисто дворянскую политику, укрепляя централизм управления и постепенно ослабляя или упраздняя княжеско-боярские структуры и традиции. В частности, они юридически и политически обосновывают и осуществляют переход от принципа кормления, то есть единоличной власти князей в своих вотчинах, где они одновременно и разбирали дела уголовного характера и собирали налоги, к земской системе, где эти функции были разделены между представителями избираемой на местах власти (под эгидой самого царя и царских приказов) на губные приказы, ведающие уголовными преступлениями, и собственно земством (в узком смысле), занятым преимущественно сбором налогов. Дворянство как служилый люд, подчиненный напрямую только царю, и система поместий играли в этих реформах центральную роль.
Геополитическая дилемма: Ливония или Крым?
Если в период «Избранной Рады» установление «дворянской правды» проходило относительно мирно, позднее ситуация изменилась и реформы Ивана Грозного стали носить более экстравагантный и деспотический характер. Но и в этом случае они полностью вписывались в доктрину Пересветова о «правде», поскольку, как мы видели, одной из характерных черт идеального «Мехмет-салтана» была как раз ледяная жестокость в наказании своих противников или всех тех, кто осмеливались нарушить строго рациональную логику дворянской меритократии. Эта сторона ярче всего отразилась в опричнине, где зловещая сторона нового порядка Пересветова и Курицына (аспект «Дракулы») проявилась во всей своей масштабности.
Введению Грозным системы опричнины в 1565 году предшествовали следующие геополитические процессы и психологические потрясения. После взятия Казани и Астраханского ханства в 1554 — 1556 годах Великороссия существенно укрепила свои восточные границы, хотя время от времени нападки Ногайской орды еще продолжались. Параллельно этому в русской политике стала все бòльшую роль играть татарская аристократия — и в частности, Касимовское ханство и его правители. Эта полития сложилась в бассейне реки Мещера в 1445 году по мере распада Золотой Орды, и изначально была частью русского государства, чьи правители были полностью лояльны московским великим князьям. Основателем его считался царевич Касим (? — 1469). Ханы Каисмовского царства были мусульманами. Подчас Касимовское царство получали в кормление крупные татарские аристократы — такие как ногайский хан Бек Булат (? — 1556), поступивший на службу Ивану IV, и его сын Саин-Булат (? — 1616), позднее перешедший в христианство с именем «Симеона Бекбулатовича» и бывший одним из самых верных и близких сподвижников Грозного.
Тем не менее Крымское ханство, имевшее статус вассала Османской Империи, продолжало оставаться весьма могущественным противником Москвы, и татарские отряды постоянно осуществляли набеги на русские земли, представляя собой серьезную угрозу для государства.
Другой традиционный противник Москвы — Литва — также оставалась чрезвычайно опасной, поскольку стремилась не только продвинуть свои границы на восток, но и привлекала на свою сторону всех недовольных политикой русского царя, а также претендовала на обращение Руси в католичество. Католический мессианизм усилился особенно после заключения Люблинской унии 1569 года при польском короле Сигизмунде Августе II (1520 — 1572), когда Литва окончательно утратила остатки независимого правления и стала частью Польши.
Третьим фактором было ослабление Ливонского ордена в Прибалтике, что делало в глазах Москвы эти территории легкой добычей, что открыло бы путь к Балтийскому морю и позволило бы укрепить русские позиции на границе с Литвой.
Однако вести войну сразу в трех направлениях — с Крымом, Литвой и Ливонией — Великороссия себе позволить не могла. Это и предопределило несколько версий внешней политики. Если практически все центры сил в Москве — сам Иван Грозный, и «Избранная Рада» и боярство — были солидарны с походами на Казань и Астрахань, то в отношении следующего этапа мнения разделились. Сам царь считал приоритетом захват Прибалтики, что и предопределило начало затяжных Ливонских войн. Сильвестр и Адашев, а также большинство бояр, склонялись к тому, чтобы, напротив, заключить союз с Западом (прежде всего с Литвой) и совместными усилиями — под эгидой христианской солидарности — нанести удар по Крыму.
Таким образом, сложилось напряжение между волей царя, стремящегося сосредоточиться на войне с Ливонией и отчасти с Литвой, и позицией «Избранной Рады» и Боярской Думы, однозначно склонявшихся к союзу с Литвой и к перемирию с Орденом в целях консолидации усилий на борьбе с Крымским ханом. Эта оппозиция вызвала серьезный конфликт, глубоко аффектировавший внутреннюю политику второй половины правления Ивана Грозного. Эта геополитическая дилемма развертывалась на фоне усугубляющегося психологического и — что важнее — философского или метафизического кризиса, захватившего царя.
Биполярный раскол царствующего субъекта
В 1553 году Иван IV пережил тяжелую болезнь, когда его окружающие решили, что царь не выживет. В такой ситуации сам Иван IV распорядился присягнуть своему малолетнему сыну Дмитрию, бывшему годовалым младенцем, но большинство сделало другой выбор и из страха оказаться в руках новых регентов принесло присягу двоюродному брату царя князю Владимиру Андреевичу Старицкому (1533 — 1569). Когда царь выздоровел, он осознал, что в критической ситуации был полностью зависим от окружения, которое легко смогло проигнорировать его волю, увидев, что царь ослаб. Это обострило до предела в личности Ивана Грозного проблематику субъекта. Сама идея самодержавия ставила царя в центр не только политики, но и мировой истории в ее христианском истолковании. Царь был катехоном, и следовательно, от его поступков и решений зависела напрямую судьба человечества и самое важное в ней с точки зрения православной эсхатологии — момент прихода Антихриста. Это измерение катехонического субъекта со всем ужасающим объемом ответственности и онтологической нагрузки Иван IV ощущал чрезвычайно остро с детства, а благодаря митрополиту Макарию оно приобрело доктринальное оформление. Иван IV был поставлен на место единственного субъекта, который стоял между людьми и Богом, отвечая перед Богом за все человечество, за его благочестие и за его грехи. Это предопределило глубинную религиозность Ивана Грозного, его погружение в богословские проблемы, его изучение христианских песнопений и иконописи. Сам Грозный стал автором многочисленных стихер и канонов.
Но вместе с тем в личности царя проявляется и иная сторона, также связанная с обостренным ощущением субъектности, но только проявляющаяся в ином контексте, нежели катехоническое измерение, опирающееся на Церковь (симфонию властей), мистическую традицию монашеского исихазма и всю полноту православной традиции и православного историала. Эта сторона соответствовала более непосредственному измерению перехода от традиционного распределения власти между великим князем, удельными князьями и боярством к сосредоточению всей полноты власти в одних руках. Если катехоническое измерение представляло собой онтологическое и эсхатологическое обоснование самодержавия, то проблема единоличной или распределенной власти ставила в центре внимания экзистенциальную проблематику абсолютизма, то есть возможности суверенного субъекта быть источником ничем не ограниченной власти. Это второе измерение соответствовало как раз гештальту «Дракулы» Курицына или «Мехмет-салтана» Пересветова.
В личности Ивана Грозного кристаллизовались оба этих полюса одновременно, превратив его не только психологически, но и метафизически в биполярную фигуру, в сочетание «Просветителя» и «Дракулы», что вполне можно представить в христианских терминах как парадоксальный симбиоз «удерживающего» и «Антихриста» в одном лице. Такая биполярность постепенна стала основным содержанием правления Ивана Грозного, который не просто испытывал раздвоение, но и отчетливо его осознавал. Отсюда и повышенный интерес царя к скоморохам и особенно к обрядовым маскам, которые они использовали. Иван Грозный пронзительно видел в самом себе обе стороны уникального и полностью предоставленного самому себе субъекта, и в такой ситуации единственным объяснением такой внутренней метафизической драмы была маска, постоянно указывающая нечто иное, чем она сама, непрерывно удваивающая идентичности, скрывающая их одну под другой и уводящая в нескончаемые сумрачные лабиринты подозрений и символических цепочек[16]. Но если скоморохи были продолжателями древних дохристианских традиций, то в самой православной культуре был распространен культ юродивых, благочестивых христиан, выбиравших своим путем отказ от общепринятых норм поведения, нищенство и социальное призрение в сочетании с прямым провозглашением истин, которые в силу общественных условностей считались неудобными или запретными. В поведении самого Ивана Грозного современники отмечали и скоморошество, и юродство. Так в частности, он не только привечал скоморохов в своем дворе, но и сам участвовал в их представлениях — в плясках и хорах (подчас обсценного толка), и заставлял участвовать и все свое окружение.
С другой стороны, Иван IV непрерывно каялся в своих грехах и злодеяниях, отстраняясь от одной из сторон своей личности и жестко укоряя самого себя за убийства, пытки и казни своих многочисленных жертв. Подчас такие покаяния доходили до абсурда и граничили с юродством.
Если брать отдельно вторую — абсолютистскую — сторону личности Ивана Грозного, то она вполне может быть рассмотрена как архетип национального диктатора, то есть такого субъекта, который обладает полным суверенитетом, но строит свою политику исключительно на основе собственной воли и собственного представления о том, что является разумным, а что нет, отождествляя тем самым свой разум с разумом как таковым. В том случае мы имеем дело не с имперской мистикой субъекта как «Просветителя», гражданина Нового Иерусалима и Сына Света, но с доведением до предела субъективизма классического князя, только освобожденного от внешних (воля и сила других князей) и внутренних (следование традициям и законам) преград. Отсюда и колебания самого Грозного между двумя статусами –царя и князя, что дало о себе знать, в частности, в его странном решении объявить в один момент себя удельным князем, а «великим князем всея Руси» назначить своего сподвижника касимовского «царевича» Симеона Бекбулатовича, имевшего в структуре русских титулов статус обычного князя. Абсолютизм в его философских корнях никогда не бывает по-настоящему имперским, то есть возвышающимся на трансцендентную дистанцию над прямыми властными интересами светских правителей — князей. Поэтому в отличие от самодержавия абсолютизм не бывает сакральным, но только и исключительно профанным. Абсолютизм — это кульминация экзальтированной субъектности имманентного политического правителя, то есть князя. Император же (царь) есть сакральная фигура, представляющая не саму себя, но нечто большее. Поэтому Император и опирается на религиозный институт, который своей доктриной и своей духовной практикой (через обращение к апофатической световой бездне) помогает обосновать субъектность, чем собственно и является «политический исихазм».
Немецкий политолог и философ Карл Шмитт (1888 — 1985) разделял два типа диктатуры — комиссарскую и суверенную[17]. Первая обосновывает исключительную власть, сосредоточенную в одних руках наличием особой миссии, а вторая не обосновывает ее ничем. Самодержавие представляет собой первый тип, абсолютизм — второй. В Грозном мы видим оба этих измерения, причем они не просто сменяют друг друга, но сосуществуют, время от времени выходя на поверхность, конфликтуя друг с другом, пытаясь вытеснить или преодолеть друга друга.
Эта метафизическая биполярность, разрывавшая и мучившая Ивана IV, представляет собой обобщающую формулу русского монархизма, которая стала доминантой русской политики по мере возвышения Москвы и позднее вылилась в Санкт-Петербургский период и даже в СССР. Иван Грозный решал не свою личную проблему, но проблему русского властвующего субъекта с фундаментально присущими ему антагонистическим полюсами — самодержавным и абсолютистским.
И здесь снова мы сталкиваемся с двумя идеологиями, появившимися в русском обществе еще при Иване III — нестяжателями (с крайней формой ереси жидовствующих) и иосифлянами. Первые тяготели к поддержке как раз абсолютистских тенденций и поэтому поддерживали рост влияния дворянского класса (в его рационально-модернистском измерении) и помещичьего землевладения, а вторые — к сохранению за Церковью не только религиозного, но и политического и даже экономического веса в русском обществе. Эти линии представляли собой две версии русского политического будущего: первая вела к секулярно-националистической модели, вторая — к византийскому катехоническому самодержавию.
Драма Грозного состояла в том, что он, будучи первым полноценным русским царем (и de facto, и de jure) совмещал в себе и осознавал обе эти тенденции со всем их антагонизмом и драматической напряженностью между двумя архетипами — «Просветителя» и «Дракулы».
Опричнина: монахи, палачи, скоморохи
Решение Грозного о войне с Ливонией довольно скоро оказалось стратегическим просчетом. После первых успехов, которые привели к взятию Нарвы, Дерпта (Юрьева), а также захвату Полоцка у Литвы, в дело вступили шведы и Польша, благодаря чему несмотря на все колоссальные усилия и все напряжение Москва не только не продвинулась в этом направлении, но и потеряла многое из того, что ей удалось завоевать на первом этапе.
Мнимое или действительное сопротивление Ливонской стратегии Грозного со стороны Адашева, Сильвестра и Боярской Думы в сочетании с обострившимся после болезни 1553 года расколом в осмыслении природы собственной политической субъектности привели к началу гонений на верхушку политической элиты и систематическим репрессиям. Иван Грозный лишает всех полномочий Адашева и Сильвестра и начинает наступление на Боярскую Думу, которая к этому времени представляет собой уже не просто политический инструмент высшей аристократии, но централистский орган русского земства, отвечающего за налоги, уголовные суды и военную повинность.
После смерти митрополита Макария Иван Грозный утрачивает важнейшую поддержку со стороны уважаемого им приверженца русского византизма, что укрепляет его абсолютистскую составляющую. В 1565 году Иван Грозный идет на радикальный шаг, покинув Москву и обосновавшись с особенно преданными людьми из дворян в Александровской слободе. Оставшись без царя, московское боярство впадает в растерянность и не находит никакого иного выхода, как просить Ивана Грозного вернуться на любых условиях. Тем самым царь получает новый объем властных полномочий. Итогом становится учреждение опричнины. Опричнина задумывается Иваном Грозным как своего рода рыцарско-монашеский орден, во главе которого стоял сам царь в роли «игумена». Религиозная практика играла в опричнине большую роль; так, были скопированы некоторые моменты монастырского устава. Однако наряду с этим Иван Грозный продолжал устраивать во дворце буйные пиры с участием скоморохов и медведчиков, перемежающиеся покаянными службами.
Опричнина формировалась из дворян — то есть младших бояр и князей, лишенных гарантированного места в традиционной сословной иерархии и часто не имевших наследственных землевладений. Считалось, что опричники целиком и полностью зависят только от милости царя, и поэтому будут сохранять ему верность до смерти при любых обстоятельствах, что и было, как мы видели, отличительной чертой парадигмального типа воина, «человека длинной воли». Опричнина была институтом чистой и радикальной меритократии, а ее введение было продиктовано желанием ускорить ход централизации и резко ослабить позиции традиционной боярской и княжеской знати.
Иван Грозный вывел часть областей Центральной и Восточной Руси в отдельную категорию, передав их в ведении опричнины, представлявшей собой отдельную властную структуру, подчиненную исключительно царю. За счет территорий этих областей и должно было расти дворянское сословие, поскольку именно там предполагалось черпать земли под поместья. Тем самым Грозный моделировал будущую систему русского абсолютизма, реализовавшуюся в полной мере лишь после Петровских реформ в XVIII веке. Опричнина была грандиозным экспериментом по построению будущего в настоящем, причем с сохранением структур и настоящего. Территории, находившиеся в ведении опричнины раздавались как поместья дворянам (опричникам), а вотчинников — бояр и князей — оттуда опричники изгоняли (подчас с особой жестокостью), либо предоставляя взамен земли в самых восточных областях тогдашней Руси, либо оставляя бывших владельцев без какой либо компенсации. Правда, земли опричнины были определены в тех областях, где вотчинных владений было меньше всего. Но «настоящее» было воплощено в то же самое время в сохранении земщины, то есть другой половины русских земель, где продолжались прежние порядки и землевладения, и правовых институтов. При этом сама земщина была, в свою очередь, уже результатом централизаторских реформ, а в Москве им руководили не только бояре, но и служилые люди — дьяки, подьячии и т.д. — из разных слоев общества, иногда даже из простонародья (часто поповичи).
В некоторых случаях захват земель опричниками касался и церковных владений, что вызвало негативную реакцию Церкви и, в частности, митрополита Филиппа (1507 — 1569), ранее игумена Соловецкого монастыря и убежденного иосифлянина[18], сменившего Макария после его кончины. Митрополит Филипп при всей верности царю открыто осудил опричнину как таковую. За это митрополит он был низведен со своего поста и позднее убит опричником Малютой Скуратовым (? — 1573).
В 1569 году по подозрению в том, что Новгородское боярство может перейти на сторону Литвы, опричные войска Грозного провели карательную экспедицию в Новгород, подвергнув его населению жестокому разорению. Аналогичная судьба миновала другой центр Северной Руси Псков только потому, что Грозный внял увещеванию псковского юродивого Николы Салоса (? — 1576), воззвавшего царя к покаянию.
Эффективность опричнины в военных вопросах оказалась довольно спорной, и никаких успехов в Ливонской войне благодаря ей достичь не удалось. Более того, союз Польши с Крымским ханом подтолкнул его к походу на Москву в 1571 году, который оказался успешным. Русские войска потерпели поражение, сама Москва была сожжена. Русские земли жестоко ограблены татарами. На следующий год Крымский хан Девлет Гирей (1512 — 1577) решил повторить успешный поход на Москву, но потерпел поражение в битве при Молодях, столкнувшись на сей раз с объединенным войском опричнины и земщины, действующими сообща.
В 1572 году опричнина была упразднена, система управления земским правительством восстановлена, а опричники влились в систему «нового двора», сложившегося вокруг Ивана Грозного.
Феномен опричнины был резким шагом в сторону чистой суверенной диктатуры[19], основанной на личной преданности опричников царю и на стремлении резко и радикально упразднить традиционный баланс сил в управлении государством, который и так постепенно реформировался в пользу дворянства и централизации при прежних правителях Москвы, и особенно на первом этапе правления самого Грозного — при Адашеве и Сильвестре. Во время опричнины были убиты многие крупные фигуры русской элиты, а часть из них сбежала в Литву. Так в Литве оказался бывший сподвижник Ивана Грозного и участник «Избранной Рады» князь Андрей Курбский, ставший идеологическим противником Грозного в ходе его перехода к суверенной диктатуре и непримиримым врагом опричнины. В лице Курбского мы видим идеолога дворянской аристократии, защищающего в новой версии «Волынскую парадигму», примером которой для самого Курбского стала Польша и Литва. Таким образом, Курбского можно считать представителем «русского сарматизма», поддерживавшего продворянские реформы первого этапа правления Ивана Грозного, и выступившего против него по мере перехода к личной диктатуре.
В феномене опричнины мы имеем дело с попыткой резкой секуляризации политической системы. Но метафизическая двойственность самого царя сказалась и здесь: отсюда мистические мотивы опричнины, религиозные символы и монашеская форма движения. Двусмысленный характер опричных обрядов заставил многих критически настроенных к Ивану Грозном современников интерпретировать их как «дьявольскую пародию». Этой точки зрения придерживался Курбский, вообще считавший Ивана Грозного «Антихристом»
Источники и примечания
[1] Протопоп Сильвестр считается одним из создателей важнейшего сборника религиозно-нравственных и отчасти хозяйственных предписаний для нужд крестьянства и купечества, а также посадских людей «Домострой». См. Дугин А.Г. Ноомахия. Царство Земли. Структура русской идентичности.
[2] После кончины Нила Сорского Вассиан стал фактическим вождем нестяжателей, по крайней мере самой яркой и известной фигурой. Еще одной яркой фигурой среди нестяжателей был игумен Артемия (? —ок. 1570).
[3] Вернадский Г.В. Московское царство. Москва; Тверь: АГРАФ; ЛЕАН, 2001. С. 10.
[4] Вернадский Г.В. Московское царство. С. 13.
[5] Каравашкин А.В. Русская Средневековая публицистика. Иван Пересветов, Иван Грозный, Андрей Курбский. М.: Прометей, 2000.
[6] Зимин А.А. И.С.Пересветов и его современники. М.: Академия наук СССР, 1958.
[7] Пересветов И.С. Большая челобитная Ивану Грозному. 1540-е гг./ Чтения в Императорском Обществе Истории и Древностей Российских. М.: Типография Штаба Московского военного округа, 1908. С. 67.
[8] Пересветов И.С. Большая челобитная Ивану Грозному. 1540-е гг. С. 66.
[9] Пересветов И.С. Большая челобитная Ивану Грозному. 1540-е гг. С. 63 —64.
[10] Пересветов И.С. Сказание о Мехмет-салтане/ Чтения в Императорском Обществе Истории и Древностей Российских. М.: Типография Штаба Московского военного округа, 1908. С. 74.
[11] Дугин А.Г. Ноомахия. Логос Турана. Индоевропейская идеология вертикали.
[12] Одним из первых о сарматизме заговорил польский философ и историк Ян Длугош (1415—1480). См. Дугин А.Г. Ноомахия. Восточная Европа. Славянский Логос: балканская Навь и сарматский стиль.
[13] Теорию скифства разработал венгерский правовед и мыслитель Иштван Вербовций (1458 — 1541). Дугин А.Г. Ноомахия. Неславянские горизонты Восточной Европы: Песнь упыря и голос глубин.
[14] Дугин А.Г. Ноомахия. Горизонты и цивилизации Евразии. Индоевропейское наследие и следы Великой Матери.
[15] Платон. Государство.
[16] О метафизике маски речь идет в томе «Ноомахии», посвященном архаическим культурам Африки. См. Дугин А.Г. Ноомахия. Логос Африки. Люди черного солнца.
[17] Шмитт К. Диктатура. От истоков современной идеи суверенитета до пролетарской классовой борьбы. М.: Наука, 2005.
[18] Во время его управления Соловецким монастырем ему ссылались на перевоспитания лидеры осужденных в ереси нестяжаталей —в частности, один их лидеров игумен Арсений.
[19] Шмитт К. Диктатура. От истоков современной идеи суверенитета до пролетарской классовой борьбы.