Боевые действия не прекращались ни днем, ни ночью: под прикрытием темноты войска атаковали заранее разведанные объекты, а авиация уничтожала противника в городе. 8 апреля 1945 года удары советской авиации достигли максимальной силы – в течение суток было совершено более 6 тысяч самолетовылетов. В боях за Кенигсберг все солдаты и офицеры действовали инициативно и смело. Продолжаем публикацию завершающих глав из книги гвардии подполковника военкора Василия Величко "Падение Кенигсберга": 14. Возвышенный дух советских воинов одерживал верх над злобным упорством врага. Все глубже к центру столицы проникали все восемь направлений штурма. Злобно отбивался враг. Сотни пулеметов хлестали по улицам, били артиллерия и минометы. На пути вставали баррикады и завалы. Доты угловых домов на перекрестках улиц работали безостановочно, как швейные машины. Город горел, рушились с шумом многоэтажные здания. Падали стены. Где улица? Где начало и конец дома? Все заполнено вьющимся дымом, крутящейся гарью.
Боевые действия не прекращались ни днем, ни ночью: под прикрытием темноты войска атаковали заранее разведанные объекты, а авиация уничтожала противника в городе.
8 апреля 1945 года удары советской авиации достигли максимальной силы – в течение суток было совершено более 6 тысяч самолетовылетов. В боях за Кенигсберг все солдаты и офицеры действовали инициативно и смело.
Продолжаем публикацию завершающих глав из книги гвардии подполковника военкора Василия Величко "Падение Кенигсберга":
14.
Возвышенный дух советских воинов одерживал верх над злобным упорством врага.
Все глубже к центру столицы проникали все восемь направлений штурма. Злобно отбивался враг. Сотни пулеметов хлестали по улицам, били артиллерия и минометы. На пути вставали баррикады и завалы. Доты угловых домов на перекрестках улиц работали безостановочно, как швейные машины.
Город горел, рушились с шумом многоэтажные здания. Падали стены.
Где улица? Где начало и конец дома? Все заполнено вьющимся дымом, крутящейся гарью. Нестерпимо жарко стало на улицах. Вихри пепла проносились по ним из конца в конец.
Штурмовые группы жили в этом огненном хаосе и дрались, проникая в подвалы, на верхние этажи зданий, преодолевая огонь. Они были в родной стихии – недаром они учились перед штурмом, недаром обливались соленым потом... Артиллеристы катили свои пушки по улицам на руках, захватывали перекрестки, били прямой наводкой.
Наблюдательный пункт генерала Кирилла Тымчика немцы накрыли снарядом. Генерал перенес НП ближе к центру города. Кирилл Тымчик вышел на улицу и управлял боем оттуда.
Он приказал выкатить в улицы на прямую наводку около 50 стволов артиллерии и требовал от своих гвардейцев сталинградской отваги. Все чувствовали, что идущий навстречу Толстиков уже близко. Никакой грохот, никакой огонь не мог заглушить голоса родного оружия. Опытное ухо солдата ловило знакомый стук пулеметов, знакомый треск автоматов, неясные русские крики.
И гвардейцы рвались вперед. Они врубались в глубь города полосой в 650 метров.
Подполковник Рубцов, высокий офицер в солдатской фуфайке, оставил укрытие и вышел на улицу. Его голос слышался в шуме боя:
– Гвардия, вперед! Вперед!
Передовая штурмовая группа билась уже далеко за центром Амалиенау. Гвардейцы продвигались с трудом. Тяжело нагруженные взрывчаткой, ломами, гранатами, черные от дыма саперы были тут же. На перекрестке улиц Регентенштрассе и Континеналлее немецкий станковый пулемет прижал штурмовую группу к камню. В дыму трещали другие пулеметы.
Это место напоминало гигантскую траншею: узко, глубоко.
Сапер Григорий Павличенко двигался за стеной металлической ограды. Он подошел к пулеметчику почти вплотную, снял его выстрелом и, подняв над головой связку гранат, бросился в особняк. Он нашел огневую точку. Раздался взрыв. Завыли немцы. По лестницам застучали сапоги других немцев. Четверых повалил Григорий. Удар снаряда в дом чуть не уложил самого Павличенко, но это был последний снаряд. Гвардейцы уже забрасывали окна особняка гранатами.
Здесь оказалось не один, а 12 пулеметов – в каждом окне.
На одну из площадей обрушились снаряды, и с улиц, из дыма появились немцы с поднятыми руками. Это был сводный артиллерийский дивизион прямой наводки.
Передний шел с высоко поднятой бумагой – обращением маршала Василевского.
С севера уже чувствовалось движение войск генерала Озерова – к центру города. Эти войска пробивали самый тяжкий бетон Кенигсберга.
Немцы с'еживались, собирались в кулак.
Их расчет – заставить советские войска развернуться перед линией фортов, т.е. перед городом, и затем втянуть их в затяжной бой – безнадежно провалился. Сила, стремительность, организация, тактика штурма крепости советскими войсками оказалась неожиданностью для немецкого командования. У немцев оставалась надежда одна и последняя: устоять в центре города. Здесь были все резервы, главная артиллерия, отборные части.
15.
Солдаты харкали кирпичной пылью. Коричневая пыль душила улицы, словно полз тяжелый каменный туман.
Густо падал этот туман на асфальт, садился на стальные каски, проникал в карманы и сквозь шинели – к телу. Мелькали в коричневом тумане солдаты.
– Прижимайся к камню! – командовал младший сержант Данилов своим бойцам.
Последний прыжок.
Все шестеро перелетели через улицу под очередью немецкого пулемета. Из окон особняка глянули немцы. Мелькнул в дверях пулеметчик. Младший сержант Махонин всадил в дверь очередь. Застрочили по окнам автоматы. Рядовой Крайний метнул гранату в окно.
Особняк замолк, оцепенел.
За ним, где-то близко, с шумом обвалилась стена дома. Послышались крики:
– Давай! Давай!
Свои. Рядом.
Шестеро гвардейцев бросились в особняк, прокладывая путь огнем. Пусто. Тихо. Но это не так.
– Хенде хох! – громко скомандовал Данилов. – Выходи, иначе взорвем.
Из особняка кто-то ответил, плохо выговаривая по-русски:
– Понимаем!
Первым показался майор Баденхуб. Он вышел с поднятыми руками, бледный, как смерть. Со всех сторон и изо всех щелей полезли немецкие солдаты и офицеры. Топча трупы своих товарищей, быстро, бегом они выстраивались на улице в колонну по четыре человека.
Всего было 400 солдат и офицеров.
– Веди! – приказал Данилов Крайнему.
А сам – вперед. Но из-за угла показалась зеленая стальная каска. Сверкнула пара сторожких глаз, скрылась. Затем послышался восторженный крик:
– Свои!
Гвардейцы генерала Кирилла Тымчика и полковника Толстикова соединились. Соединились две огромных силы, шедшие навстречу друг другу, – гвардия Галицкого и войска Белобородова. Они разрубили город надвое. Главная ось сокрушительного штурма теперь легла через столицу зримо и величественно.
Город же продолжал кипеть.
Неподалеку дымилась Цитадель. Она стояла на острове, окруженная водой, и вид ее был непередаваем. Казалось, что эта громада побывала в ступке, — так была она сокрушена, так истолчена!
Внутри города начался сложный маневр — поворот двух группировок войск, и в это же время с грохотом понеслись по улицам тяжелые танки. Они двигались со своими мостами, с хода сокрушали баррикады. На броне танков сидели пехотные командиры и автоматчики.
Танки и гвардия Галицкого начали штурм центра.
По улицам города тянулись бесконечные колонны пленных немцев. Грязные от пыли подвалов, коричневые от кирпичной пыли, какие-то оранжевые и синие, они походили на толпы раскрашенных дикарей.
А следом тянулись выползшие из подвалов немцы. Холеные люди с собачками на золотых цепочках, с гувернантками и лакеями снимали шляпы перед советскими солдатами.
И зримо начиналась уже в городе новая жизнь.
На всех парах прикатила солдатская кухня и стала в укрытие, у парадного дома, сплошь заросшего плющом, уставленного гранитными львами. Пожилой повар начал подкладывать дрова в печку. Он был в белом фартуке и даже в белом колпаке. Всюду торжествовала победа, всюду были сияющие лица солдат, но кашевар был мрачен.
Генерал в комбинезоне подошел к нему, спросил:
– Что изготовил для солдат?
– Изготовил-то хорошо, – ответил кашевар, – да что толку. Не едят. Второй день готовлю, а едят мало. Не принимает солдат пищу. Страшно взволнован человек. Сам ходил к солдатам, а они говорят: "Иди к чорту, не до тебя!" Вот уже прямо под огонь привез. И никто не ест. Взял бы я автомат, да и пошел, как было в Сталинграде.
И он в надежде спросил:
– Может, откушаете, товарищ генерал? Ведь и победа борща требует.
Генерал покачал головой:
– Спасибо, братец. Не время.
В центре грохотал бой.