— У меня для тебя подарок, — отвечает он, аккуратно складывая руки на скатерти. Я смотрю на мужа, ожидая продолжения.
— Мне бы хотелось, чтобы ты оценила его по достоинству, — произносит он, и я замечаю, как его пальцы чуть заметно дрожат.
— Заинтриговал, — говорю я, делая глоток игристого.
Пётр смотрит на ручные часы.
— Дашуль, обещай, что примешь мой подарок.
— Когда это я не принимала от тебя подарков? — пытаюсь пошутить, но он смотрит на меня серьёзно.
Затем переводит взгляд за мою спину, и его глаза теплеют. На его лице проступает лёгкая, искренняя улыбка. Я оборачиваюсь, потому что замечаю какое-то движение. К нашему столику подходит девушка. Молодая, лет двадцати пяти. Светлые волосы мягкими волнами спадают на плечи, а в голубых глазах читается лёгкое смущение. Она красива. Слишком красива. На ней свободное кремовое платье, подчёркивающее её беременный живот. Я замираю.
— Дарья, — голос Петра звучит тихо, но в нём я слышу напряжение. — Познакомься, это Яна.
Я смотрю на неё. На её лице расползается самодовольная улыбка. Мне казалось, что я уже ничего не чувствую. Ни ревности, ни собственничества по отношению к Петру. Но я ошибалась. Что-то всё-таки я чувствую.
Пётр встаёт, подходит к девушке и кладёт ладонь на её выпирающий живот.
— Яна вынашивает нашего ребёнка, — произносит он.
Его слова звучат так же тихо, как всё остальное в ресторане. Лишь звуки рояля доносятся до меня, будто издалека. Свеча на столе едва заметно колеблется.
Всё, что я могу делать, — это сидеть, сжимая бокал шампанского так сильно, что боюсь: он треснет в моей руке.
— Яна всего лишь суррогатная мать, — произносит Пётр, но я не могу оторвать взгляд от этой девушки.
Она будто вышла из рекламного ролика: светлые волосы мягкими волнами обрамляют её лицо, кожа сияет, как фарфор. Платье сидит безупречно, подчёркивая её лёгкость и молодость. Она выглядит слишком идеально, слишком ухоженно, чтобы быть случайным человеком в нашей жизни.
Слишком юная. Слишком дерзкая.
И это ощущение — едва уловимый налёт высокомерия, сквозящий в каждом её движении, в её взгляде — заставляет мои пальцы непроизвольно сжаться в кулаки. Это чувство… раздражение, смешанное с глухой тревогой, будто передо мной враг, которого я ещё не распознала.
Она не просто суррогат.
Здесь явно что-то не так.
Я перевожу взгляд на Петра. Его руки лежат на столе, но я замечаю, как они слегка подрагивают. Его уверенность кажется мне театральной. Глаза… они мечутся, то задерживаясь на мне, то возвращаясь к Яне, словно он боится, что я могу что-то заметить.
Это не похоже на него.
Яна садится напротив, изящно скрестив ноги, и поворачивается к Петру. И по ее взгляду на моего мужа я все понимаю. Это просто невозможно не понять. Это взгляд женщины, которая любит.
И любит она моего мужа.
Я чувствую, как в груди поднимается тяжесть, а в горле образуется ком. Меня накрывает волна тошноты — не от окружающих, а от самой себя. Когда же я успела так ослепнуть? Как могла не заметить, что мой муж давно перестал быть моим?
— Даша, — Пётр наклоняется ко мне. Его голос мягкий, почти умоляющий. — Это всё ради нас. Ради нашей семьи. Ради ребёнка, о котором мы столько лет мечтали.
Семьи? Мой взгляд холодно упирается в него. Это слово звучит в моих ушах как насмешка.
— Семьи? — в моём голосе слышится тихая, но опасная нотка.
Я снова смотрю на Яну. Её осанка — идеальная, безупречная, почти вызывающая. Взгляд уверенный, а живот… этот живот, округлившийся, будто специально выставленный напоказ, словно она гордится тем, что носит ребёнка, который якобы мой.
Единственная мысль, которая гулким эхом отзывается в моей голове: это не может быть моим ребёнком. Это просто невозможно.
— Пётр, — я возвращаюсь к нему. Внутри меня что-то ломается, но я стараюсь говорить ровно. — Ты же помнишь, сколько попыток ЭКО закончились провалом? Через что мне пришлось пройти? Может быть, тебе стоит напомнить, что я не могу иметь детей? Не-мо-гу.
Он напрягается. Его спина выпрямляется, будто он готовится к защите.
— Это был последний эмбрион, — произносит он тихо, едва удерживая мой взгляд.
Последний эмбрион.
Эти слова режут сознание, словно лезвие. Вся боль, которую я так долго закапывала глубоко в себе, разом вырывается наружу.
— Последний? — в моём голосе звучит злость. Я чувствую, как она накрывает меня, как кровь приливает к лицу. — Ты хочешь сказать, что внезапно, через пять лет после того, как врачи сказали нам "нет", у тебя появился наш эмбрион?
— Да, — его голос дрогнул. Его руки снова слегка задрожали. — Это произошло вопреки всему. Я подумал, что мы должны попробовать. Ради нас.
Я откидываюсь на спинку стула, горько усмехнувшись.
— Ради нас? — повторяю я. Эти слова звучат так фальшиво, что мне становится почти смешно. — А ничего, что я даже не знала об этом?
Яна сидит, наблюдая за нами. Её лицо остаётся бесстрастным, но в глазах мелькает что-то странное. Ни моей злости, ни напряжённой атмосферы её не смущает. Более того, мне кажется, что она получает от этого удовольствие.
— Через месяц у нас родится сын, — произносит Пётр с торжественностью, будто эти слова должны меня утешить.
Сын.
У нас.
Но это ложь. Я не могу поверить ему. Это не мой ребёнок. Этого просто не может быть.
Я вспоминаю слова врача. Они были прямыми, почти грубыми в своей окончательности: мои яйцеклетки не жизнеспособны. Все эти годы — борьба, надежды, боль — всё оказалось тщетным. А теперь, спустя годы, он говорит, что наш эмбрион внезапно "прижился"? Но не во мне, а в теле какой-то Яны?
— Это неправда, — говорю я тихо, смотря ему в глаза.
— Даша, я клянусь, — Пётр тянется к моей руке. Его пальцы касаются моей кожи, но его прикосновение холодное. Чужое. — Это наш ребёнок.
Я отдёргиваю руку, чувствуя, как внутри всё холодеет — от его взгляда, прикосновений, слов. Зябкость накатывает волной, и мне хочется обхватить себя руками, чтобы хоть немного согреться. Но я сдерживаюсь из последних сил, стараясь сохранить видимость контроля.
— Вы скоро станете родителями, — вдруг вмешивается Яна. Её голос звучит легко, почти весело, как будто она обсуждает погоду. — Я готова пожить с вами первое время, чтобы помочь с малышом.
Её слова обрушиваются на меня, как гром среди ясного неба. Она хочет жить с нами? В нашем доме?
Я смотрю на неё. И на её губах появляется едва заметная, самодовольная улыбка.
— Жить с нами? — мои слова выходят медленно, сквозь стиснутые зубы.
— Конечно, — её голос звучит уверенно, как будто это самое естественное в мире предложение. — Первые месяцы ребёнку будет лучше, если я буду рядом.
Так, с меня достаточно. Я больше не намерена слушать этот бред.
Её взгляд, тон, произносимые ею слова — всё происходящее выглядит настолько нелепо, что кажется абсурдом.
— Извините, — бросаю я, резко вставая из-за стола.
Пётр тут же пытается меня остановить:
— Даша, подожди! — его рука хватает меня за запястье. — Пожалуйста, не уходи так!
Я резко выдёргиваю руку, не давая ему договорить. Хватаю свою сумку и быстрым шагом направляюсь к выходу.
Гардеробщик работает быстро — как только я оказываюсь у стойки, он уже протягивает мне мою шубу.
Я выбегаю на улицу.
Холодный воздух бьёт в лицо, обжигая кожу. Снег падает мягкими хлопьями, но я больше не ощущаю его красоты. Он кажется ледяным, враждебным.
Я стою посреди тротуара, не в силах сдвинуться с места.
Что, чёрт возьми, только что произошло?
Это правда? Или чей-то плохо срежиссированный спектакль? Но что хуже: что Пётр действительно верит в то, что говорит, или что он просто пытается убедить меня в своей лжи?
Я оглядываю проспект. Моя машина стоит на том же месте, где меня высадил Слава.
Открываю дверь и сажусь на заднее сиденье.
— Всё в порядке, Дарья Константиновна? — спрашивает Вячеслав, бросая осторожный взгляд в зеркало.
— Поехали, — коротко отвечаю я.
Слава уточняет, не отводя взгляда:
— Домой?
Я встречаюсь с ним взглядом. Мой голос звучит устало, почти механически:
— Домой, — произношу устало.
Остаётся ли он теперь моим домом после всего, что я услышала? Кажется, что он навсегда утратил свой смысл. Теперь это просто стены, наполненные холодом, сквозняком и ложью.
ЧИТАТЬ ПРОДОЛЖЕНИЕ НА ЛИТМРКЕТ