1
— Папа, убивать людей нельзя?
— Смотря каких, сынок.
— Но смерть должна быть быстрой?
— Смотря, чья, сын. Ты взял флакон «Ветров безумия»?
— Да, пап.
— Молодец. Как папа тебя учил?
— Надейся на лучшее, готовься к худшему.
Какой-то странный голос в голове велел мне приказать сыну с этого дня носить с собой флакон с жидкостью под названием «Ветра безумия». Мы жили в тихих местах. Потому самоубийство священника очень взбудоражило всех жителей. Безумие… С момента, как я узнал о смерти Гектора, это слово не выходит у меня из головы.
Много людей, говоривших о нем, позже попадали в его сети. Оно витает в воздухе в поисках новой жертвы, уверенной, что до нее оно уж точно не доберется. Оно может иметь множество форм и притаиться в самом спокойном месте. Иногда оно поражает внезапно, словно цунами, оглушая и доводя до паники и отчаяния. Иногда, напротив, может незаметно поселиться в твоей душе, медленно и мучительно отпуская в ней все новые корни. Словно корабль, посланный из преисподней, плывет оно по кровавым рекам твоих артерий, принося погибель всему, что ты любил и знал.
К Гектору, честному и доброму жителю нашей тихой местности, безумие пришло в виде ветра. Много лет он работал на маяке, и работа эта ему нравилась. Он любил встречать волшебные рассветы, падающие на водную гладь, открывающуюся перед его взором, когда он приступал к работе. Ему нравилось прощаться с Солнцем во время заката. Когда огненный шар покидал морские просторы, оставляя после себя лишь мрак, Гектор садился за книги, которые жадно проглатывал за чашкой чая. В окна стучали безумные ветра Трамонтаны, известные всем, кто когда-либо оказывался на мысе Креус. Он ненавидел и боялся их, и в то же время они стали ему постоянным спутником. И именно они были главной причиной его рвения к чтению в это время суток.
Не будь у него этих вечных творений бессмертных авторов, то как бы еще он сохранял бы рассудок по ночам в этом одиноком месте, которое, казалось, со всех сторон было окружено злом, выходящим из морских глубин во время темноты? Но главной его защитой, вне всяких сомнений, было поклонение Богу. Все в округе знали о его религиозности. Несмотря на то, что он работал в таком мрачном месте, и сам вел очень аскетический образ жизни, он был очень веселым человеком. Все, кто знал его, могли подтвердить, что силе его веры по прочности не уступали разве что местные замысловатые скалы, о которые бесконечно билось вечно бушующее море.
Гектору, наблюдающему за ними каждую ночь, казалось, что на этих волнах бесы выбегают на берег, чтобы выполнять задачу их предводителя – губить человеческие души. Порой ему чудилось, что он видит их, и он тут же отбегал от окна и погружался в молитвы:
–Господь мой, не дай злу погубить мою душу! Ведь все в Твоей власти, все зло во всех мирах ничтожно перед Твоей силой!
Подобные слова наполняли его сердце мощным потоком вдохновения и мужества. Порой река этих чувств была настолько сильна, что он открывал окно и кричал ночному морю, бесам и ветру:
– Вам не напугать меня! Ибо вы ничто в сравнении с Ним! Нападайте на меня! Я здесь! Я один! Чего же вы медлите?! Попробуйте откусить кусочек от моей души! Зубы сломаете!
Этот человек, не был слаб или мрачен, он любил жизнь в том хорошем смысле, в каком можно ее любить истинно верующему человеку. Он бросал вызов самому страшному, что может быть на этой планете – потустороннему злу, которое существует вне всяких сомнений, чему мне, к большому моему сожалению, пришлось впоследствии убедиться…
Мне по-настоящему не по себе рассказывать о том, как самый верующий человек из тех кого я знал, вдобавок ко всему, много лет бывший священником, вдруг покончил с собой. Однако Гектора постигла именно такая участь. И я не видел иных причин этому, кроме вышеупомянутого Безумия. Не могу четко передать, почему это происшествие заняло все мои мысли. Быть может, меня, привыкшего, что все в жизни идет спокойно и своим чередом, поразил этот страшный парадокс священника-самоубийцы, даже звучавший кошмарно.
Не исключаю, впрочем, что во мне негодовал отцовский инстинкт. Ведь я многие годы ставил Гектора в пример своим детям, как смелого и честного слуги Божьего. Что теперь мне сказать им? И как смотреть в подлые глаза наших соседей атеистов, всегда высмеивающих мои попытки воспитать детей в служении Господу? Часто они говорили мне при детях, что чрезмерное религиозное воспитание вредно для неокрепших подрастающих умов.
– Все хорошо в меру, дорогой Хавьер, – обращалась ко мне соседка. — Будешь часто давать детям сладкое, у них сгниют зубы! Так же и с твоим ужасным рвением выращивать из детей будущих священников, подобно твоему Гектору.
– Вот, ты говоришь, что он трудолюбив и жизнерадостен, – подхватывал ее муженек, – но вспомни классиков, известных этими качествами: Хэмингуэй, Джек Лондон. К чему это их привело? К самоубийству.
Их аргументы были ненавистны мне. С таким же успехом можно было сказать, что жизнь ужасна по причине того, что заканчивается смертью. Я не был с этим согласен.
Они так же смеялись над тем, что однажды Гектор решил перестать быть священником и ушел на маяк. Не знаю, какие у него были на то причины, но я связывал это с его скромностью и простодушием. Мне показалось, что в один момент он понял, что любовь к нему прихожан стала слишком велика. И чтобы не возгордиться, он ушел в затворничество, на маяк, туда, где его никто не потревожит и не будет искушать своей похвалой.
Мы с ним мало общались, но он был дорог мне, как символ.
Помню тот дождливый и ветреный день, когда я шел с остальными добровольцами к месту смерти Гектора, и каждую секунду думал о том, что же заставило человека, всегда осуждающего самоубийство, совершить его. По тому, где было расположено его тело, и как долго оно там пролежало, был сделан вывод, что он бросился на страшные скалы мыса Креус поздней ночью.
Удивительна наша жизнь, порой являющая собой лестницу из мрачных событий, и ты не знаешь, сколько на ней будет ступеней. Узнав о смерти Гектора, мне казалось, что я на вершине этой лестницы горя. Потом, когда я увидел его страшный труп, я понял, что ступень известия о его кончине была далеко не самой ужасной. Но ведь и эта ступень не оказалась последней!
На вершине лестницы горя, на которую мне суждено было взойти, оказался тот факт, что местный священник отказался проводить обряд захоронения погибшего, потому что тот самовольно ушел из жизни. По обычаям нашей местности, его тело должны были сжечь.
Я был в ужасном отчаянии от мысли, что душа такого прекрасного человека теперь никогда не обретен покоя. И тут мне пришла в голову мысль, озвученная мною прилюдно, и которая послужила причиной тому, что было принято поистине дикое, но устраивающее меня решение – оставить гроб мертвеца на маяке до выяснения обстоятельств.
Я заявил, что Гектор не совершал самоубийства и в течение трех дней найду этому доказательство. Мною было твердо решено спасти душу этого человека и провести собственное расследование. Я вцеплюсь в это дело мертвой хваткой, и не ослаблю ее, пока не почувствую крови истины…