Жаль, что у меня плохая эмоциональная память. (А иная ещё хуже.) Но я как-то живо помню тоску трагического конца романа «Человек-амфибия» (1927) Беляева. И потому, что живо, предполагаю, что из-за моей первой любви. Она была поневоле тайной. Я был последний человек в классе по физкультуре, а она считалась у пацанов и девчат главным предметом. Из нашего класса вышла чемпионка мира по волейболу. А моя любимая запала (как я узнал от неё же через сколько-то лет) на такого Братчикова, старше нас на год или два, большого роста стройного парня, очень классно игравшего в волейбол же. Сам же я за жизнь ни разу не срезал через волейбольную сетку. У меня были сплошные двойки по физкультуре. Слава богу, что она не входила тогда в аттестат зрелости. Ну как такой я мог рассчитывать на какую-то взаимность? – И я сумел оставить любовь в тайне ото всех. Ну и рос романтиком. А романтизм в искусстве это бегство от действительности в, мол, прекрасную внутреннюю жизнь. (Какая она на самом деле – другой вопрос.) И, видимо, читая, как не состоялась любовь Гуттиэре и Ихтиандра, я примеривал себя, и потому прилично помню эту тоску. Сам Беляев тоже нахлебался горя, вот и выразил тоже бегство в прекрасную внутреннюю жизнь от… прогресса, могущего быть злым, как и с Ихтиандром, и много с кем в СССР.
А фильм сняли совсем другой – про любовный треугольник трёх красавцев (Коренев, Вертинская и Козаков). Чтоб зрители в них влюблялись. Что зрители и делали.
А про Гутова я думаю очень хорошо: что он серьёзный человек. И трагедию коммунистической идеи принял настолько близко к сердцу, что от разочарования убежал гораздо дальше, чем убегал романтизм. Не в прекрасный внутренний мир, а во что-то вроде нирваны. Бесчувствия. Ничто.
И Гутов это и выразил в своём одноименном произведении.
Почти всё, что я читал пробуддистского – врёт про доброту этого мировоззрения.
Где-то там едет поезд,
Едет поезд, едет.
Если встретит он муравьишку,
Он его объедет.
А в тайной глубине – это бесчувствие ко всем несчастьям Этого мира.
Если б я не был таким старым, я крепко взволновался б такой догадкой о Гутове. Так говорит мне воображение.
Подобная вещь с сетью
не такая проникновенная. Хоть вполне отвечает (по-моему, это есть открытие) молчаливому принципу так называемого современного искусства, хоть являющегося прикладным (рождённым замыслом сознания), но до смысла которого, если и можно додуматься, то думать нужно очень крепко, иначе ничего не получится.
Как не забояться даже подумать залезть в такой гамак? – Надо быть твердокаменным пробуддистом, которому всё до лампочки.
Хоть Гутов творит от ума, и мог бы мало ли что брать в качестве идеала, но, мне кажется в первом приближении, что очень быстро он остановился на пробуддизме, как очень сильном разочаровании.
Но начал он с разочарования поменьше. Вот оно.
(Смешно: именно такой сервант был в нашей семье.)
То есть – пустяк.
А искусствоведческую выучку он успел пройти колоссальную.
По своей провинциальности я тут чего-то не понимаю. С одной стороны, у меня впечатление, что с какими художниками я вживую ни общался, все, кроме конъюнктурщиков, стихийно знают про явление подсознательного идеала, который в виде вдохновения, не понятно чем, буквально жить не даёт, пока его не выразишь, а как его выразить – чёрт знает. С другой стороны, у меня впечатление, что как ни много я читал об искусстве, у искусствоведов сплошь нет понятия о подсознательном идеале. У всех, живших после 1965 года, когда впервые была опубликована «Психология искусства» Выготского. А с первой, опять же, стороны, впечатление, что вообще подавляющее число людей при слове «искусство» имеют в виду то, что я называю неприкладным, т.е. рождённым подсознательным идеалом. И с другой, снова, стороны, те, кто творит преимущественно прикладное искусство (рождённое замыслом сознания) инстинктивно и невольно мутят, что ли, чтоб была недопонятность, характерная тому, что рождено тем, чего нет в сознании – подсознательным идеалом.
В общем Гутов словно знает про подсознательный идеал, знает про его великие порождения в прошлых веках, про чрезвычайную ценность именно такого искусства, и про – отсюда – чуть ли не никчемность того, считающего себя современным искусством, что о подсознательном идеале не догадывается.
И Гутову хохотать хочется от окружающих его «современных» художников. И он бы поиздевался над ними впрямую, если б был, как они. Но он тоньше. И издевается над ними так, что те не понимают издевки, а считают его своим.
Вот он и выставил по их просьбе пустяк, какой вы видели на предыдущей репродукции.
А это сколько насмешка над ними, столько и ужас разочарования, до чего искусство докатилось под именем прогресса и свободы.
Идеал не может быть отрицательным. Чтоб быть положительным ближе всех из крайностей был пробуддизм. Туда Гутов и покатился.
Но сперва не всё у него рождалось от позитива в сознании (пробуддистского).
Следующие две репродукции, по-моему, «говорят»: зрители художественных выставок, вы не умнее рыб, думающих, что путь открыт или что можно есть эту мелюзгу.
Дать пример непонимания Гутова? – Пожалуйста.
«Вспомним работы Гутова <…> пространственные композиции на советские темы — «Человека-Амфибию», парк «Кусково», «Эстетические опыты» (1991)» (Сальников).
Это как и «Человека-амфибию» Беляева считать советским писателем.
28 января 2025 г.