- Всеволод Алексеевич, вам мандаринку почистить?
Саша с ногами залезает на свою половину кровати, держа в руке миску с мандаринами. Ей всегда приходится перелезать через меня, кровать одной стороной стоит вплотную к стене, и с изножья её тоже не обойти. Иногда меня посещают мысли, что следовало бы поискать домик побольше, но, во-первых, у меня просто нет сил на новый переезд. А, во-вторых, я очень привязался к этому. И Саша, подозреваю, тоже.
Собственно, мне её акробатические этюды никак не мешают, она умеет перелезать, ничем меня не потревожив. А сейчас осторожна вдвойне.
- Давай, - я машинально протягиваю левую руку, которая ближе к ней, и невольно морщусь.
По Сашиному лицу пробегает тень, но очищенная мандаринка уже ложится мне в ладонь.
- Вкусные и не очень сладкие. Абхазские. А говорили, что абхазских в этом году не будет, что их запретили. Наврали, наверное. Или контрабандой везут. Может, чаю? А что мы смотрим?
Телевизор висит на стене напротив, так, что мне его очень удобно смотреть, лёжа на спине или сидя в кровати. Смотрим мы сегодня баскетбол, но я готов переключить на любой канал или посмотреть с Сашей какой-нибудь фильм. Она и так удивительно лояльна к моему спорту. Зарина Аркадьевна закатывала глаза и уходила на другой этаж, стоило начаться какому-нибудь матчу.
- Не суетись, потом чай сделаешь. Укладывайся и выбирай, что будем смотреть.
Саша привычно придвигается ко мне поближе, но не кладёт голову на плечо, как обычно, устраивается на своей подушке.
- Как думаешь, это надолго? – я стараюсь задать вопрос нейтральным тоном.
И Саша сразу понимает, о чём речь.
- Не больше, чем на неделю. Если б у вас не было диабета, вы бы забыли уже дня через три. Честное слово, Всеволод Алексеевич, я довольно часто сталкивалась с установкой кардиостимуляторов в военном госпитале. Двух-трёх дней достаточно, чтобы забыть о нём вообще. По сравнению с вашим дозатором инсулина – просто досадная неприятность. Болит?
- Ноет.
Ноет шов. Сам кардиостимулятор я, как Саша и обещала, не чувствую. Сил пока тоже не прибавилось, и самочувствие лучше не стало, но, вероятно, должно пройти какое-то время. Пока неприятно шевелить левой рукой и угнетает мысль о том, что в тебе появилась ещё одна запчасть, не предусмотренная штатной сборкой.
- Ну и куда ты опять, неугомонное создание?
- За обезболивающим, - пожимает плечами Саша, слезая с кровати. – Я вам сто раз говорила, не терпите. Лучше от вашего геройства никому не станет.
Геройство, конечно. Пока диагностику делали, сосуды исследовали, я думал, прокляну там всех до пятого колена. В больнице пришлось провести три дня, ещё два отлёживался в квартире на Арбате. Саша предлагала остаться в Москве, пока всё не заживёт, но я понял, что надо менять обстановку, иначе сойду с ума от унылого пейзажа за окном и ощущения собственной бесполезности. В Прибрежном почему-то сразу стало легче. Возможно потому, что здесь тепло и зелено. Или потому, что в Прибрежном я привык не быть артистом. Здесь я понимаю, что не надо никуда ехать, ничего изображать. Можно лежать перед телевизором или сидеть в саду с книгой. В Москве я сразу начинаю планировать выступления, а если их нет, не знаю, что мне делать.
Саша возвращается с кружкой и баночкой с мазью. Кружку вручает мне.
- Пейте.
- А таблетку нельзя?
- Растворимое эффективнее, быстрее действует.
- Да мне не настолько плохо. Просто неприятно.
- Просто вы с утра зелёный, Всеволод Алексеевич. Пейте, не капризничайте. А я вас пока немножко раздену, хорошо?
- Когда бы я был против.
Саша расстёгивает на мне байковую домашнюю рубашку. Пока приходится ходить в чём-то, что не надо стягивать через голову, чтобы не задирать руки. Саша греет на ладонях мазь и только потом наносит на шов, осторожно, почти невесомо. Почему эта девочка не училась на кардиохирурга, а? Если бы тот коновал, который делал диагностику, был хотя бы вполовину так аккуратен… Ну да, и вообще хорошо, чтоб Саша все медицинские специальности бы получила сразу, на случай, если у меня ещё что-нибудь отвалится.
Мазь обезболивающая, охлаждающая и заживляющая. Хорошая штука, только пахнет мерзко и оставляет жирные следы на одежде. Но Сашу ничего не смущает, она застёгивает рубашку, проверяет, допил ли я лекарство, и вручает мне ещё одну мандаринку.
- Угу, а потом ещё с сахаром будем мучиться, - ворчу я. – То понос, то золотуха.
- Не будем, низкий, я уже посмотрела.
- Что бы я без тебя делал, детка.
- Возможно, жили бы спокойно, - хмыкает Саша. – С Зариной Аркадьевной сейчас бы ёлку наряжали в шарики одного цвета, и оливье резали. С яблочком.
Я усмехаюсь, вспоминая тот незабываемый кулинарный шедевр моей жены. С Зариной я бы жил может и спокойно, но недолго.
- Кстати о ёлочке и украшениях. Всеволод Алексеевич, я гирлянду хочу.
- У нас нет гирлянды? Было же несколько.
- Новую хочу, «Роса» называется. Самая модная в этом сезоне. Сейчас покажу. Где ваши очки?
Сама же находит мои очки, сует под нос телефон, показывает какие-то картинки. Ну гирлянда и гирлянда, по мне так они все одинаковые. Стоит какие-то копейки, ещё бы из-за такой ерунды со мной советоваться.
- Ну и купи ради бога, в чём проблема?
- А вы мне её повесить поможете? Там одной сложно будет.
- Конечно, - машинально соглашаюсь я.
Даже не подумав, что Саша никогда не просит помощи по пустякам. Она может залезть на крышу и прикрутить отошедший железный лист. А тут какая-то гирлянда. Но лекарства начинают действовать, противная ноющая боль отпускает, и сразу клонит в сон, так что я перестаю чётко соображать. Гирлянда так гирлянда, чем бы дитя не тешилось. Лучше б дитя шубу попросило, как все нормальные девушки. А то ходит вон в куртке-поддергайке или в пальто. Зимой в Москве, в пальто, это ж додуматься надо.
По телевизору заканчивается третий тайм, начинается реклама. Но, кажется, до четвёртого я не дотяну, очень хочется спать. Фильм так и не посмотрели. Как же всё-таки хорошо дома. Удобная кровать, свежий воздух из приоткрытого (зимой!) окна, и запах мандаринов от Саши, устроившейся под боком. С этой мыслью я и засыпаю.
***
Последний день уходящего года всегда получался каким-то суетным. Съёмки заканчивались за неделю до Нового года, но корпоративы, иногда и в других городах, шли нескончаемой чередой примерно до тридцатого. Тридцать первого я никогда не работал. Один из немногих дней в году, который я проводил с женой при любых обстоятельствах. Даже на восьмое марта мог уехать на гастроли, и чаще всего как раз уезжал. А Новый год всегда встречал вместе с Зариной, считая это чем-то вроде семейной традиции. Вот только радости, мне кажется, соблюдение традиции никому не приносило. Зарина злилась, что я, освобождаясь только накануне праздника, не помогаю ей в украшении дома и беготне по магазинам. К тому же, от вконец измотанного съёмками и концертами меня и тридцать первого толку было мало. Мне хотелось вкусно поесть, крепко выпить и посмотреть по телевизору что-то, не связанное с работой. А Зарине хотелось принимать гостей или идти в гости, веселья, праздника, общения. Она обязательно кого-нибудь приглашала или требовала, чтобы я принял приглашение, кои на меня раньше сыпались пачками. И всегда оказывалось, что надо куда-то ехать: или в гости, или в магазин за каким-нибудь горошком или окороком, который забыли купить. И обязательно ещё что-то надо украсить, куда-нибудь залезть со стремянки, или даже помочь на кухне. Мне иногда казалось, что Зарина специально придумывает мне занятия, вовлекая в семейный быт. Возможно, так оно и было.
С Сашей всё куда более размеренно. Ей плевать на традиции, она не подводит итоги года и не сочиняет тосты к праздничному застолью. Посторонние люди ей не нужны, поэтому любые гости исключаются. Она заранее спрашивает, что я хочу видеть на новогоднем столе, и готовит спокойно, без демонстрации подвига во имя тазика оливье. Иногда я задумываюсь, она просто повзрослела, или это из-за меня: подстроилась под мои скорости и возможности и привыкла. Привыкла ходить, а не бегать, и, чтобы успевать, привыкла планировать заранее всё: списки покупок, маршруты прогулок, логистику выступления в сборном концерте. Привыкла жить сегодняшним днём, поэтому не подводит итоги и не пишет цели на следующий год. По крайней мере, сама так сказала, когда я предложил ей купить какой-то блокнот, разрисованный специально для этого. Наткнулись в книжном магазине, я вспомнил, что моя жена вела что-то подобное. Но Саша так яростно отказалась, что я даже опешил. Потом, уже по дороге домой, понял, как её должны пугать любые заигрывания с будущим, и что жить настоящим в нашем случае – единственно возможная стратегия.
Странный праздник и странный день. И отсутствие привычной суеты делает его ещё более странным. Утром Саша меня не будит, ждёт, пока встану сам, а я после Москвы и всех этих превращений в киборга никак не могу войти в привычный режим и продираю глаза только в половине десятого. За завтраком Саша сообщает, что пришла гирлянда. Я даже не сразу соображаю, о какой гирлянде речь, я давно забыл про наш разговор.
- Вовремя, - замечает Саша. – Я уж думала, придётся сначала ёлку наряжать, а потом, числа второго или третьего, когда там пункты выдачи оклемаются, идти за гирляндой, а потом наматывать её сверху. Сходим заберём?
Я киваю. На улице среднепакостно. Зима в Прибрежном тёплая, практически всегда бесснежная, но это радует, когда светит солнышко. А если погода пасмурная и под ногами хлюпает грязь, начинаешь тосковать по снегу.
- И в продуктовый зайдём ещё, я ночью придумала ещё один классный салатик, но мне нужна сметана и апельсины.
- Матерь божья, меня пугает это сочетание.
- Не пугайтесь, вкусно будет.
На улицу собираемся дольше обычного: мне всё ещё неудобно одеваться самому, и раздражает, что приходится принимать помощь. Хотя Саша помогает с самым невозмутимым лицом и ровно столько, сколько требуется: вдеть руку в рукав и накинуть верхнюю одежду на плечи. Застёгиваться приходится самому, это хотя бы не больно, просто неприятно.
- Спасибо, что не правая сторона, - ворчу я. – А то пришлось бы тебе ещё и ширинку мне застёгивать.
- Да, я бы предпочла расстёгивать, - тут же отбивает подачу Саша. – Давайте скорее, пока дождь не начался. Или какой-нибудь сосед из кустов не выпрыгнул и не позвал нас на новогоднее застолье. Я ещё прошлое торжество с дядей Колей как страшный сон вспоминаю.
В пункт выдачи заказов мы теперь ходим как на работу. Саша пристрастилась к онлайн-покупкам, мне кажется, мы оттуда тащим уже всё, кроме еды. Саша говорит, что так проще и выгоднее. Возможно, но мне хочется, чтобы она больше взаимодействовала с внешним миром, а не только с телефоном и компьютером. Поход по магазинам – это общение со знакомыми продавцами, обмен новостями Прибрежного, иногда и ничего не значащий флирт. А Саше удобнее ткнуть в телефон и потом молча забрать коробку с товаром.
На этот раз коробка подозрительно большая и тяжёлая. Интересно, сколько может весить гирлянда?
- Донесёте? Не тяжело? – обеспокоенно уточняет Саша, когда мы выходим на улицу.
- Справлюсь.
- Вам нельзя теперь поднимать больше пяти килограммов, я говорила?
- Десять раз. Теперь шутка о том, что Туманов не может поднять ничего тяжелее микрофона, перестала быть шуткой.
Саша хихикает.
- Не вижу ничего смешного. Скорее повод скорбеть.
- Я не про это. Просто я сто раз встречала такую претензию к вам и вообще к мужчинам-артистам, про микрофон. И не понимала, почему вы обижались. А вы обижались, как-то журналист вам тот же вопрос задал, и прямо видно было, как вы оскорбились. Ну ведь правда, артист не стоит в забое с кайлом, но не все же должны там стоять. Причём тут микрофон вообще…
- Потом поняла? – усмехаюсь я.
- Угу, - хихикает Саша. – Когда узнала, что такое эвфемизм, и что под микрофоном подразумевалось в оригинальной версии. Ну так-то он тяжелее микрофона, я думаю…
- Смотря у кого. Вот помню мы однажды ходили в баню с Аркадием Ивановичем…
У Саши всегда такой счастливый вид, когда я начинаю рассказывать какие-нибудь байки из артистической жизни. Даже похабные, даже сто раз ею слышанные. Так что дорога до дома пролетает незаметно.
Дома Саша открывает коробку и извлекает оттуда здоровенную бобину, на которую намотана тонюсенькая гирлянда.
- И вот об этом ты мечтала? – удивляюсь я. – Вот об этой ниточке? Да её не видно будет на ёлке.
- Так несколько раз нужно будет обмотать, в том и смысл. Тут двести метров.
- Сколько?
Я так и застываю в прихожей с наполовину снятым ботинком.
- Двести. Ну там было или пятьдесят, или двести. Я решила взять побольше, у нас же ёлка высокая.
Ёлка у нас во дворе действительно высокая, метра три уже вымахала. Но я подозреваю, что Саша не очень представляет себе двести метров гирлянды.
- Если останется, можно на дом пустить, по фасаду, - предлагает Саша. – Или по крыше. Я залезу на крышу, вы мне подадите эту штуку, и…
- И ты оттуда грохнешься. Ещё не хватало. Так, пошли сразу наматывать. А то, я чувствую, это до вечера занятие.
Я засовываю ногу назад в ботинок. Стремянку надо взять, даже на ёлку никто из нас не намотает гирлянду без лестницы. Впрочем, я и с лестницей уже не намотаю, но хотя бы могу лестницу подержать. Но двести метров… Игрушки можно уже не доставать, хватит одной гирлянды.
- Интересно, сколько сие чудо стоило? – уточняю я, когда Саша делает первый круг возле ёлки.
- Три тысячи. Дорого?
- Дёшево. Подозрительно дёшево.
- Так поэтому их сейчас все и берут. Новые технологии, наверное. Держите бобину. Так, и слева обходите, ага. Может, плотнее наматывать? Чтоб больше расход был?
- Да тут плотнее или реже, хватит на двадцать ёлок.
- Давайте по фасаду пустим! Ну залезу я, ну тут невысоко же. Зато красиво будет, как в «Один дома». Смотрели кино? Так, подавайте мне бобину. Чуть повыше, ага.
Саша скачет со стремянкой вокруг ёлки, наматывая всё новые круги модной «росы». Цепляет гирлянду за ветку, спускается, переставляет лестницу, снова цепляет. Я каждый раз подаю ей бобину. И на пятом круге понимаю, что вынужден постоянно поднимать вверх обе руки: одной я держу стремянку, чтобы не шаталась, а второй протягиваю гирлянду. И даже не замечаю этого. И, кажется, ничего уже не болит. И начинаю подозревать, что двести метров были куплены далеко не по ошибке. Но уточнять даже не хочу.
Мы наматываем «росу» и на ёлку, и на фасад, и пускаем её по краю крыши. Заканчиваем как раз в сумерках, и когда втыкаем в розетку, дом и двор сияют не хуже, чем ГУМ на Красной Площади в декабре.
- Красиво! – выносит вердикт Саша.
Я молча киваю, приобнимая её за талию. Кто бы спорил.