Первое документальное упоминание о Степане Разине относится к поздней осени 1652 года, когда будущему вожаку голытьбы было немногим за двадцать, это был сложившийся казак. А как протекали эти двадцать лет? Кем и как воспитывался легендарный атаман? Попытаемся воссоздать первое двадцатилетие жизни знаменитого атамана на основе скудных данных по истории донского казачества. Потом, когда буйным пламенем полыхнет по российским просторам крестьянская война, когда имя Степана Тимофеевича приобретет европейскую известность, политики, историки, хронисты, литераторы суетливо кинутся отыскивать сведения о Степане Разине: где родился, рос, кто такие донские казаки, из среды которых выходят столь удивительные натуры?
…Жизнь донцов проходила среди тревог, боев и походов. Многочисленные и воинственные соседи – турки, татары, персы – окружали казаков, и выжить можно было только постоянно совершенствуя свое боевое мастерство, тренируя волю и ум. Презрение к опасности, но презрение не безрассудное, воспитывалось в казаках сызмальства. Весь уклад казачьей жизни способствовал формированию сильных, волевых натур, способных повести за собой народ. Именно в такой среде рос и формировался Разин, и среда эта оказала на него всестороннее влияние, доказательством чему вся жизнь Степана Тимофеевича…
Проживал Степан Разин в Черкасском городке, который во второй половине семнадцатого века основали запорожские казаки (“черкасы”), давшие городку название. Расположенный на острове, омываемом водами Дона и Протоки, городок этот был огорожен прочным деревянным тыном и плетнем, за которыми располагались деревянные курени и землянки. Среди них стоял и добротный курень Тимофея Рази.
Живо и неоднообразно проходили дни Степана в родном Черкасске. Где всегда находилось интересное для молодого казака занятие. Батя Тимофей с дорогим крестным Корнилой каждый день уходили к становой избе, куда влекомые любопытством, тянулись Степан с Иваном и Фролкой, с интересом наблюдая, как казаки вязали сети, тенета, сноровисто делали разсохи и, видя в кружке, слушали хвалебные рассказы кого-нибудь из бывалых казаков, побывавших в пекле не одного сражения с басурманами. Слушали, затаив дыхание, и братья Разины. Им нравились разные песни, которые пели казаки, но особенно любили браться богатырские песни, именно они лучше всего исполнялись донцами. И оживали в такие минуты славные деяния Ермака Тимофеевича, словно распахивались деревянные стены станичной избы и вольный ветер выносил крепкобокие струги на величавые просторы Волги-матушки:
Как на славных на степях саратовских
Что пониже было города Саратова,
И повыше было города Камышина,
Собирались казаки-други, люди вольные,
Собирались они, братцы, во единый круг:
Как донские, гребенские и яицкие;
Атаман у них Ермак, сын Тимофеевич,
Есаул у них Асташка, сын Лаврентьевич.
Они думали думушку все единую:
Уж как лето проходит лето теплое,
А зима настает, братцы, холодная,
Как и где-то нам, братцы, зимовать будет;
На Яик нам иттить, да переход велик,
Да на Волге ходить нам, все ворами слыть,
Под Казань град иттить, да там царь стоит,
Как грозный-то царь Иван Васильевич,
У него там силы много-множество,
Да тебе, Ермаку, быть там повешену,
А нам, казакам, быть переловленным,
Да по крепким по тюрьмам поразсаженным
Как не золотая трубушка вострубила,
Не серебряная речь громко возговорит,
Речь возговорит Ермак, сын Тимофеевич:
“Гей, вы думайте, братцы, вы подумайте,
И меня, Ермака, братцы, послушайте:
Зазимуем мы, братцы, поисправимся,
А как вскроется весна красная,
Мы тогда-то, други, братцы, во поход пойдем,
Мы заслужим перед грозным царем вину свою:
Как гуляли мы, братцы, по синю морю.
Да по синему морю по Хвалынскому,
Разбивали мы, братцы, бусы корабли,
Как и те кораблики, братцы, не орленые,
Мы убили посланничка все царского,
Как тово-то ведь посланничка персидского…
Степану нравилось, что заканчивалась песня тем, что Ермак Тимофеевич покорял царство, отдавая его российскому царю, за что получал прощение за свои “вины” и в подарок славный тихий Дон. Только не совсем понимал Степан, в чем же виноват был славный Ермак Тимофеевич, и за что государю великому ловить и вешать донских казаков, коль они хотят воли и свободы, дороже которой ничего не может быть?..
Заканчивались песни, начинались обсуждения будущих походов в басурманские земли, где томились в плену-неволе свои братья-казаки, люди русские, украинские, жители Белой Русии. Старики, время от времени встревая в разговор, азартно играли в зернь (зернь – азартная игра в кости или в зерна в чет и нечет. На Руси зернь была запрещена, а на Дону допускалась свободно. Игроков в зернь называли зерщиками).
Степан с серьезным и рассудительным Иваном и подвижным расторопным Фролкой и прочими малолетками - казачатами устраивал на майдане у часовни игры в кости и бабки. Навострившись игре в бабки, Степан приобрел такую меткость, что мог камнем сшибить в полете птицу и ловкой свалить зайца-шустряка.
Тимофей Разя с дорогим кумом Корнилой часто выезжал с казаками на охоту – гульбу, и тогда Степан с братьями по месяцу, а то и боле жили одни в обширном батином курене. А то, случалось, батя Тимофей и крестный Корнила с удалой ватагой казаков надолго уходили на роскошные охотничьи угодья, расположенные на реке Куме, тогда Степан с братьями месяц, другой томился в Черкасске, ожидая приезда дорогого родителя и обожаемого крестного.
В Черкасске всегда было многолюдно, особенно весной и летом. Степан любил суету родного города, любил общаться с иноземными гостями, говорившими на непонятных языках, понять которые ему очень хотелось. Здесь можно было встретить воеводу с царскими дарами (жалованьем) при надежной охране в пятьдесят-сто крепких и надежных воинов, турецких послов с многочисленными свитами. Тут постоянно толклись присланные из Москвы для встречи иноземных послов государевы чиновники, разбитные и пронырливые люди из украинных городов, отправленные сюда для узнавания вестей на Дону и в сопредельных землях… Запорожцы, страстные охотники до вольной жизни и приключений, с незапамятных времен жили здесь, разнообразя общую картину вечно неспокойного Черкасского городка.
В мирные времена, кроме этого люда, в Черкасске постоянно живали молчаливые и загадочные азовские турки, подвижные и неспокойные ногайцы, настороженные раскосые калмыки. На Дон они приезжали для продажи ясыря (пленных) и лошадей, а часто для того, чтобы погулять и развеяться от однообразия жизни в кругу знакомых казаков, щедрых на угощения.
Калмыцкие послы от различных тайш и князей ежегодно приезжали в Черкасск. Для их угощения хлебосольные казаки не жалели ни вина, ни медов, тем более, что и Московское правительство специально отпускало на эти нужные дела немалую сумму денег и запасы вина.
Степан с жадным любопытством общался с калмыками и сумел выучить их нелегкий язык так, что запросто гутарил на калмыцком. В целом историки отмечают, что у Разина был несомненный лингвистический талант: он знал несколько иностранных языков. Секретарь шведского посольства в Персии (80-е годы XVII века) Энгельберт Кемпфер, написавший сочинение о Персидском походе Разина, отмечал, что Степан знал восемь иностранных языков.1 (1 Иностранные известия о восстании Степана Разина. Л.,1975. С.171).
Неразлучные друзья – Тимофей и Корнила – как и многие казаки того времени любили в свободное время, особливо зимой, когда скука и тишь, повеселиться в дружеском кругу и развеяться от ратных дел в приятных беседах с односумами. На дружеские сборища шли как на праздник, соответственно разноряженные. Один появлялся в роскошном лазорево-атласном кафтане с частыми серебряными нашивками, дополнительно украшенном жемчужным ожерельем. Другой казак щегольски, как это умели делать только донцы, одевал камчатый* (камка – шелковая плотная ткань, чаще всего с узорами) или бархатный полукафтан без рукавов и темно-гвоздичный зипун, опушенный голубой камкой с шелковой, гвоздичного цвета, нашивкой. Третьего можно было видеть в камчатом кафтане с золотыми турецкими пуговками и серебряными с позолотой застежками; лазоревый зипун дополнял наряд. На ногах многих казаков красовались сафьяновые сапожки, а на голове – кунья шапка с бархатным верхом. Широкий шелковый турецкий кушак с небрежно заткнутыми за него ножами с черенками из рыбьего зуба придавал донцам внушительный вид. Все были вооружены: кто русской пищалью, кто персидской саблей с турецким луком-саадаком, кто рогатиной и пистолетом, а кто всем сразу.
Многие из казаков предпочитали басурманскую одежду русской, потому что турецкая или татарская одежда была широкой и не стесняла движений, особенно в бою. Вся эта разноряженная и шумная толпа весело расстилала тяжелый узорчатый ковер, кидая на него подушки, шитые золотыми и серебряными нитями по красному атласу. С приятным мелодичным звоном ставились внушительные серебряные чаши, которые тут же наполнялись янтарными медами и терпкими пахучими винами. Начинался веселый пир, затевались разговоры, сменяемые песнями…
Донцы любили потчевать своих гостей и умели это делать. Хлебосольство почиталось у них непременной обязанностью каждого казака. На стол, кроме обильных закусок, ставили вина, меды, без которых пир считался неполноценным. Были среди казаков бражники и пропойцы (в среде какого народа их нет!), но таких насчитывалось меньшинство и слава о них шла дурная, а не на поле боя заслуженная… Случались у казаков и голодные дни, тогда ели что придется, частым гостем на Дону был “царь-голод”, уносивший десятки казачьих жизней, но донцы не унывали ни при каких обстоятельствах.
С особой радостью в Черкасске встречали торговых людей из Воронежа, Белгорода, Валуек, Ливен, Ельца, Оскола и других российских городов. Тогда в взбудораженном Черкасском городке вовсю кипел-шумел многоязыкий торг. Избытки казачьей добычи – резвые скакуны, дорогие персидские и турецкие товары, скот – шли в обмен и продажу. Часто случалось, что русские торговые люди, продав на Дону свои товары и наслушавшись рассказов о романтических походах казаков в басурманские земли, бросали все и присоединялись к казакам, вступая в их вольное братство.
В родном городе Степана постоянно кипела суетная жизнь. Одни возвращались из похода, другие отправлялись на поиски. Донцы, сами много страдавшие в своей жизни от басурман были восприимчивы к чужому горю, и как только разведка доносила, что татары-крымцы и ногайцы двигались на разорение Украины (а именно туда часто направлялись разбойничьи орды), несколько сот храбрецов на резвых конях споро бросались на мелководные переправы, стремясь перехватить злого неприятеля и разгромить его. Часто случалось, что враг, численно превосходивший казаков, бежал не выдерживая бешеного натиска славных сынов Дона, оставляя им пленных и награбленное добро. Так проходили дни…
В 1637 году, когда Степану Разину шел восьмой год, Дон всколыхнуло событие, гулким эхом отозвавшееся в Европе и взбудоражившее многолетнее спокойствие и уверенность турецкого султана: казаки приступом взяли могучий Азов. Последующие два года прошли под знаком борьбы за эту важную в стратегическом отношении крепость, и в борьбе этой мужественно сражались батя Тимофей и крестный Корнила. Стенька хорошо помнил то страшное пятилетие и вместе со всеми радовался разгрому мощной турецкой армии под Азовом. Отбив турок, донцы предложили Азов “великому государю” Михаилу Федоровичу, но тот, посоветовавшись с различными сословиями, собранными на Земский собор, отказался, опасаясь затяжной войны с османами. Казаки со слезами на глазах оставили Азов, вывезя с собой крепостные ворота, калитки, городские азовские весы. Ушли из дымящейся крепости и Тимофей Разя с кумом Корнилой. Ушли с тревогой в душах и с болью в сердцах. Потом не раз и не два слышал Степан с братьями рассказы отца и крестного о храбрости и мужестве защитников азовской твердыни, страстно хотелось ему самому повторить отцовские подвиги. Только бы годы летели быстрей, только бы скорей стать настоящим казаком!..
В апреле 1644 года донские казаки, уставшие и донельзя изнуренные в неравной борьбе с турками и татарами, перенесли свою столицу из сожженного басурманами Монастырского городка в Черкасск. С этого времени и вплоть до 1805 года Черкасский городок был постоянной столицей донского казачества. Многократно пытались турки и татары захватить Главное войско, но безуспешно. Казаки всякий раз отбивались от врага, нанося ему ощутимый урон.
В напряженной борьбе с недругами донцов пролетело-прошумело несколько напряженных лет. Наступил срединный 1650, когда в документах впервые приводятся достоверные данные о Степане Разине.
В тот год старый Тимофей Разя вдруг почувствовал, что силы, никогда не изменявшие ему на протяжении многих лет, покидают его. Тяжкие раны, полученные в многочисленных боях и походах, окончательно обессилили Тимофея, мрачные думы одолевали его. “Податься в монастырь, успокоить душу перед смертушкой?!” – думал он. – Хоть бы в наш Борщевский Троицкий монастырь, что на речке Цне у Шацких ворот!” В этих думах старого Тимофея не было ничего необычного, ибо многие увечные и потерявшие силы казаки, в молодости делавшие вклады в монастыри с заботой о будущем, уходили потом в обители, коротая оставшиеся дни в тихих воспоминаниях о прошлых походах и славных битвах, далеких и зыбких, как сон…
В один из дней в разинский курень, навестить больного кума, пришел Корней Яковлев. Он вошел, высокий, сильный, здоровый, и, перекрестившись на святой угол, прошел в комнатку. Степан радостно встретил крестного, которого уважал за воинскую доблесть, вместе с ним вошел к отцу, печально и тихо лежавшему на деревянном топчане.
-Что, кум Тимофей, занемог? – участливо спросил Корнила, осторожно коснувшись желтой руки Рази. Тимофей тяжело поднял на него свои темные усталые до предела глаза и невесело кивнул. Корнила грузно – аж скрипнули доски! – присел у изголовья кума, уверенным жестом поправил подушку.
-Надобно тебе, Тимош, сходить в Соловки, в монастырь тамощний, помолиться святым чудотворцам Зосиме и Савватию (Зосима и Савватий – основатели Соловецкого монастыря, были объявлены святыми и канонизированы в ХУ1 веке. На Дону пользовались в то время популярностью, как целители ран). Казаки сказывают, что исцеляют раны тяжкие сии святые.
-Так то оно так, кум, но долог и нелегок путь на Соловки, одному мне туда не добраться, сил нету, - шевельнувшись, невесело отозвался Разя, - помощник надобен!
-Да у тебя, кум, три помощника, три добрых сына! – весело засуетился Корнила. – Вот хоть Стенька; крестник мой, пойдеть с тобой. – Стенька, подь сюды родной! – дружелюбно позвал Яковлев. Степан с торопливой готовностью вышел к крестному. – Пойдешь с батей в Соловки. Зосиме и Савватию помолиться? – спросил Корнила, пытливо глядя на крестника. Степан просиял, ему давно хотелось пройтись по Руси Великой, белу свету повидать, посмотреть, как живет народ православный. А ведь Соловки лежали не в ближнем краю, а на холодном и далеком севере, и путь туда шел через всю необъятную Россию, посмотреть которую он так мечтал. Душа Степана возликовала, но вида радости он не подал и ответил спокойно и сдержанно:
- Пойду!
В разинском курене стали собираться к отъезду в неведомые Соловки. Однако поездка не состоялась. Старый Разя слабел и угасал на глазах сыновей. И вот пришел страшный день, когда Тимофей неотвратимо почувствовал, что земной путь его завершился. Он призвал сынов ближе, сдержанно, по-казацки, попрощался с ними. “Живите дружно, сыны, свято блюдите честь казачью, слушайтесь крестного свово Корнилу, он теперь заместо отца вам будет, - тихо вымолвил Тимофей. Потом тяжко повернулся на спину и, глядя куда-то в высь, в глубину невидимого неба, спокойно произнес: “Прости, тихий Дон Иванович! Мне по тебе больше не ездити, дикова зверя не стреливать, вкусной рыбы не лавливать!” И не стало батьки Тимофея…
Оплакав родителя, Степан с братьями и крестным, похоронили Тимофея. Для Степана наступал-надвигался тяжкий период самостоятельной жизни, многотрудной и суровой…
Михаил Астапенко, историк, член Союза писателей России, академик Петровской академии наук (СПб)