Знаете, я никогда не думала, что доживу до такого позора. Тридцать лет совместной жизни, трое детей, внуки уже бегают... И вот — на тебе! Как говорится, седина в бороду — бес в ребро. Хотя какая уж там седина... Витя мой в последнее время краситься начал. И одеколон сменил — на более молодёжный, с цитрусовой ноткой.
Сижу сейчас в нашей спальне, перебираю старые фотографии. Вот мы молодые, я в белом платье, Витя в костюме с бабочкой. Счастливые такие... Я тогда думала — это навсегда. А оно вон как обернулось.
Началось всё, как обычно бывает, с малого. Витя, мой благоверный, стал задерживаться с работы. То совещание, то корпоратив, то встреча с партнёрами. Я поначалу и внимания особого не обращала — мало ли, бизнес есть бизнес. Он у меня предприниматель, своё дело держит, магазин строительных материалов. Но что-то внутри, какое-то женское чутьё, уже тогда тревожно ёкало.
- Вить, может в кино сходим? - предлагаю как-то.
- Некогда, Тань. Дел по горло.
- А в выходные на дачу?
- Да ты что! У меня важная встреча с поставщиками.
И так постоянно. А потом стала замечать странности. То духами в прихожей пахнет — сладкими, приторными, явно не моими. То следы от помады на рубашке — розовые, вызывающие. Я-то давно такие яркие не ношу. Думаю — может, показалось? В нашем-то возрасте... Ему пятьдесят восемь, мне пятьдесят пять. Какие тут шуры-муры?
Дочка, Наташка, как-то заметила мою задумчивость:
- Мам, ты какая-то сама не своя. Что-то случилось?
- Да нет, - отмахиваюсь, - показалось, наверное...
- Папа? - она всегда была проницательной.
- Не бери в голову. Разберёмся.
Но точку в моих сомнениях поставил случай, будь он неладен. В тот день я должна была уехать к дочери — внучка заболела, температурила. Собрала сумку, положила туда свой фирменный малиновый пирог — Алёнка его обожает. Вышла из дома. А через два часа вернулась — забыла лекарства, которые обещала привезти.
Открываю дверь своим ключом, а в прихожей — женские сапожки. Модные такие, на шпильке, с блестящей пряжкой. Рядом — красная сумочка, явно дорогая. И смех из кухни доносится — женский, переливчатый, молодой. У меня внутри всё оборвалось, руки затряслись, а в висках застучало: "Нет-нет-нет, только не это..."
Стою в коридоре, а ноги как ватные. С кухни голос мужа: "Анечка, может ещё вина? У меня тут отличное итальянское припасено." А эта... Анечка ему: "Ой, Виктор Палыч, вы такой галантный! И вино выбираете со вкусом... Всё у вас со вкусом!"
Я слышу, как они смеются, звенят бокалы — в МОЕЙ кухне, за МОИМ столом... В горле ком, а в голове крутится: "Это же тот самый бокал, что я ему на юбилей подарила..."
Тихонько прикрыла дверь и ушла. Ходила по улицам, как потерянная. Осень была в разгаре, листья жёлтые под ногами шуршат, а я их не замечаю. В голове крутилось: "Анечка... Виктор Палыч... галантный..." Тьфу! Зашла в церковь, постояла перед иконами. Первый раз в жизни захотелось свечку поставить — то ли за здравие, то ли за упокой нашей семейной жизни.
Вернулась поздно вечером. Витя делал вид, что ничего не произошло. Сидел в кресле, телевизор смотрел.
- Ты где пропадала? - спрашивает. - Я волновался.
- Волновался? - хотела съязвить, но промолчала. - У дочки была, с внучкой.
Через неделю застала похожую картину. Только теперь это была Светочка — молоденькая бухгалтерша из его фирмы. Каблучки цокают по паркету, волосы крашеные, юбка короче некуда. И тут меня прорвало.
- Значит так, - говорю, с трудом сдерживая дрожь в голосе. - Либо ты прекращаешь водить сюда своих... этих, либо я собираю вещи и ухожу к детям. И заявление на развод подаю. Выбирай.
Он побледнел, даже как-то сразу постарел. Начал мямлить что-то про деловые встречи, про то, что я всё неправильно поняла. А у самого руки дрожат — никогда его таким не видела.
- Неправильно поняла? - говорю, и слёзы уже сами катятся. - А помаду с рубашек кто отстирывает? Деловые встречи, говоришь? На диване в гостиной? На том самом диване, где наши дети первые шаги делали?
Высказала всё, что накипело. Про годы, прожитые вместе. Про детей, которых вырастили. Про то, как я его в больнице два месяца выхаживала, когда инфаркт случился. Ночами не спала, бульоны варила, уколы по часам делала. И даже про то, как в девяностые последние колготки продавала, чтобы его бизнес на ноги встал. Как в очередях стояла, чтобы копейку сэкономить.
- Я ведь всё помню, Витя. Каждый день помню. А ты? Ты что делаешь? На кого меня меняешь? На этих... крашеных куриц? Они тебя в больнице выхаживать будут? Они тебе в старости стакан воды подадут?
Он сидел, опустив голову. Молчал. Потом тихо так говорит:
- Прости... Дурак я. Старый дурак. Сам не понимаю, что на меня нашло.
- Кризис среднего возраста? - горько усмехаюсь. - Так ты из него лет десять как вышел.
- Дурак — не дурак, а выбирать придётся. Или я, или твои... встречи. Третьего не дано.
Ушла к сестре на три дня. Она, как узнала, в чём дело, сразу: "Брось его, паразита! Найдёшь ещё своё счастье!" А я молчу. Потому что понимаю — не найду. Не хочу искать. Мой он, Витька. Со всеми его глупостями и слабостями.
Вернулась — в доме прибрано, на столе цветы. Мои любимые пионы — где только достал в октябре? Витя встретил виноватый, осунувшийся. Говорит: "Всё, родная. Никого больше не будет. Только ты. Прости, если сможешь..."
Простила? Да, простила. Не сразу, конечно. Долго присматривалась, принюхивалась — нет ли чужих духов, не появились ли новые пятна на рубашках. Месяца три так промучилась, пока снова доверять начала. А он старался — каждый день звонил, если задерживался, все выходные дома. Даже готовить начал учиться — представляете? Мой Витя, который раньше только яичницу мог пожарить!
А потом... Потом жизнь потихоньку наладилась. Витя как будто опомнился — стал внимательнее, заботливее. Цветы начал дарить, в театр водить. Как в молодости. На годовщину свадьбы путёвку в Крым купил — мы там медовый месяц проводили, тридцать лет назад.
Недавно внучка спросила: "Баб, а ты дедушку любишь?" Я задумалась и ответила: "Люблю. Несмотря ни на что — люблю. Знаешь, детка, любовь — она разная бывает. В молодости — она как пожар, всё горит, пылает. А с годами становится как тёплый огонёк в печи — греет, бережёт, хранит."
Что я поняла из этой истории? Что любовь — это не только радость, но и труд. И прощение — тоже труд. Нелёгкий, но необходимый. Ведь жизнь она такая... Не всегда гладкая получается. Главное — суметь сохранить то важное, что копилось годами. А гордость... Гордость можно и проглотить. Ради семьи, ради детей, ради тех тридцати лет, что прожиты вместе.
Теперь, когда вспоминаю ту историю, думаю: может, оно и к лучшему было? Встряхнулись, поняли, что друг другу дороги. Витя на днях спрашивает: "Тань, а помнишь, как мы познакомились?" Конечно, помню. Как он меня мороженым угощал, как провожал до дома, как под дождём целовались... Всё помню. И он помнит.
А эти... Анечки-Светочки... Пусть себе живут. Только не в моём доме. И не с моим мужем. Потому что мой дом — это место, где живёт наша любовь. Со всеми её шрамами, обидами и прощением. И другого мне не надо.