Артистка переехала к Гнусу, и они зажили по-семейному, наступила счастливая пора. Они вместе ходили по городу, заказывали новую мебель и пополняли приданое артистки Фрелих. Каждый вечер они сидели рядышком в ложе городского театра (она – в выписанных из Гамбурга туалетах) и наслаждались, перехватывая завистливо-возмущенные и злобно-похотливые взгляды почтенных зажиточных горожан. Преклонение артистки перед Гнусом дошло до такой степени, что она решилась добровольно выучить греческий язык, потому что он трудней прочих. Авось либо, одолев греческий, придет и любовь, думала она. Это было, в сущности, любовным признанием; она старалась заставить себя его полюбить.
«Но любовь к старичку Гнусику давалась ей нелегко. Не легче, чем греческий язык. Она то и дело гладила рукой, словно затем, чтобы привыкнуть, его одеревенелое лицо, трясущуюся челюсть, угловатые глазницы, из которых его глаза злобно косились на весь мир и только на нее смотрели с ребячьей преданностью. Этот взгляд возбуждал в ней сострадание и нечто вроде нежности. Его жесты и слова, нелепый комизм первых и обстоятельная высокопарность вторых – все это ее трогало. Она нередко думала, что он, бесспорно, заслуживает уважения. Но дальше – ни с места».
В смысле любви, да, были проблемы, зато во всех остальных отношениях все было очень хорошо: Гнус женился на артистке, держался бодрячком, не оплошал и в альковных делах, признал ее дочь своею, обстановка в доме была прекрасной, мебель новая, семейство посещало морские курорты, где влюбленные в артистку Фрелих молодые и не очень, но всегда обеспеченные, люди добивались ее расположения.
Правду сказать, что и летние туалеты артистки Фрелих были столь легки и прозрачны, что удержаться от некоторых иллюзий на ее счет было трудно… очень трудно. Эти иллюзии зачастую играли злые шутки с обеспеченными людьми, ценителями прекрасного: поддавшись им, мужчины не считали бессмысленным помещением капитала подарки артистки в виде серег, броши или целого браслета, но всякий раз впоследствии чувствовали себя обведенными вокруг пальца. И даже вокруг пальца не столько кокетливой жены, сколько любящего мужа. Но не требовать же в конце концов подарки назад! «Динамо натуральное», как выражалось прогрессивное юношество еще каких-нибудь тридцать лет назад.
Никакое облачко, даже самое легкое, не пробегало над счастливым семейством. Жажда мести только терзала неуспокоенную душу Гнуса: много еще бывших его учеников безнаказанно разгуливало по городу, творя всякие непотребства. Но и здесь счастливая звезда Гнуса не подвела своего протеже. Его сбережения – тридцать тысяч марок – незаметно растаяли, благодаря бескорыстным усилиям артистки Фрелих по налаживанию светского образа жизни. Явилась необходимость в заработке и немалом заработке, ибо светский образ жизни требовал затрат. Тут весьма кстати подвернулся состоятельный гость из числа прежних учеников Гнуса. Богатая буржуазная обстановка дома вкупе со светски непринужденной атмосферой, легкой и как бы нечто обещающей, слегка двусмысленной, представляла собой самую пленительную комбинацию, украшением которой являлась очаровательная хозяйка, по парижской моде одетая, всегда веселая и готовая на самые легкомысленные штуки.
Гость, сделав в сердце своем самые невыгодные выводы относительно достоинств собственной супруги, и благонамеренной скуки, царящей в его собственном доме, превратился в друга семьи. С соответствующими обязанностями, но без соответствующих прав. За ним, наслушавшись его рассказов, последовали его приятели, затем приятели приятелей, затем уж и вовсе посторонние люди, готовые потратить свои деньги в обмен на… Даже затрудняюсь сказать, на что.
На мужчин возлагалась обязанность приносить с собой пирожные, конфеты, напитки, закуску, фрукты. Зато хозяйка угощала чаем. Своевременно среди гостей составлялась складчина и посылали за шампанским. Иногда Гнус отправлялся за напитком самолично, снисходительно давая возможность гостям слегка порезвиться в его отсутствие. Но до известных пределов.
Когда общее веселье достигало требуемого градуса, артистка Фрелих, поартачившись, снисходила к мольбам и, вспомнив свою артистическую молодость на подмостках «Голубого ангела», исполняла лучшие номера своего репертуара, о которых речь уже была выше.
В один прекрасный вечер кто-то из гостей предложил сыграть в баккара. Гнус заинтересовался, потребовал, чтобы ему объяснили правила игры, и, усвоив их, сел метать банк. Он выиграл. А перестав выигрывать, благоразумно уступил место банкомета другому. Пошла крупная игра, кое-кто из гостей сбегал домой за деньгами. Стомарковые кредитки так и вылетали из бумажников. Гнус хладнокровно наблюдал за тем, как проигрался в пух один из его бывших учеников. Когда он пришел в себя и тупо уставился на свой пустой бумажник, Гнус почувствовал наслаждение: его чувство мести было отчасти удовлетворено.
Но лишь отчасти – до полного разорения ненавистного ученика было еще далеко.
Надо сказать, что и сам Гнус был разорен – все его благополучие держалось на постоянно возобновляемом кредите. Своим кредиторам он весьма доходчиво объяснил, что на его катастрофе они ничего не заработают. Возразить против этого довода было нечего, и ему продлевали кредит до нового выигрыша.
Достаточно скоро дом Гнуса стал пользоваться репутацией самого элегантного, изысканного и порочного салона города. Волшебный флер царящих там самых непринужденных нравов, иногда сильно преувеличенных счастливыми очевидцами, и тем самым, еще более привлекательных для непосвященных, придавал этим приемам особую и столь желанную пикантность. И некую принадлежность к избранному обществу. Добропорядочное бюргерство толпой устремилось в вертеп разврата.
По установленным правилам допускалось появление в салоне Гнусов масок. Этой привилегией пользовались в основном почтенные матроны, матери семейств. Не будучи узнанными даже собственными мужьями, они напропалую кокетничали со всеми, не исключая и собственных мужей.
Крупная игра шла постоянно. Время от времени кто-то из гостей, бывших учеников Гнуса, к вящей радости последнего, разорялся окончательно и пускал себе пулю в лоб или сводил счеты с жизнью каким-либо иным способом. Что никоим образом не уменьшало популярности салона четы Гнусов.
Со временем муж и жена, первый, руководствуясь неудовлетворенной ненавистью к своим бывшим ученикам-обидчикам (к этой категории в той или иной степени принадлежало все мужское население города), вторая, повинуясь его невысказанному желанию и уступая своей женской слабости, пришли к некоему негласному соглашению: жена, соблюдая все принятые в свете условности, оказывала время от времени особо настойчивым и состоятельным гражданам особые же знаки внимания. Эти знаки внимания, как водится, имели свою, и немаленькую, цену. Кое-кто из почтенных и вполне состоятельных бюргеров, заплатив эту цену, был вынужден опуститься на самое социальное дно германского рейха. Второго, кажется, по счету.
«Сколько страха, алчности, подобострастия, сколько фантастической жажды самоистребления разжег Гнус вокруг себя! Этот разврат, охвативший целый город и никем не останавливаемый, потому что было слишком много соучастников, исходил от Гнуса и творился во имя его торжества. Гнус властвовал и мог бы быть счастлив».
Но, как мы уже знаем, счастье никогда не бывает ни полным, ни постоянным. И Гнуса настиг конец. Самый тривиальный и заурядный. Артистка Фрелих не удержалась на высоте положения и подвела, по-настоящему подвела, совершила именно то деяние, которое ни под каким видом не должна была совершать. Любовь к Ломану, столь ненавидимому Гнусом, оказалась сильнее всех соображений холодного ума. Лишь на мгновение, но и этого мгновения оказалось достаточно, чтобы разрушить семейное благополучие.
Гнус, уязвленный в самое сердце изменой боготворимой им женщины, не устоял. Город тут же воспользовался возможностью и мелко отомстил.