С фронта солдат вернулся и до родного дома добрался, а вот с возвращением к мирной жизни возникли трудности. Между собой и мирной жизнью солдат обнаружил по возвращении домой бронированное стекло, вполне прозрачное, но абсолютно непробиваемое: все, что происходит там, за стеклом, хорошо видно, а потрогать ничего нельзя.
Не так представлял себе возвращение домой рядовой Эрнст Биркхольц, мальчишка, фронтовик, ветеран.
Когда солдат в окопах мечтал о мирной жизни, ему и в голову не приходило, что мирная жизнь и он где-то разминулись. Чтобы не сгущать красок, выразимся аккуратней: прежняя мирная жизнь и он где-то разминулись. Навсегда ли?
Когда солдат в окопах мечтал о доме, ему казалось, что для счастья достаточно одного – чтобы прекратилась война, а он бы при этом остался жив и здоров. Вот и все, что требуется.
Получилось не так.
Лишними, или, по прижившемуся в литературоведении выражению Ремарка, потерянными, почувствовали себя не все фронтовики: некоторым удалось удачно вписаться в послевоенную жизнь.
Некоторые ветераны, вернувшись с войны, разминулись не только с прежней мирной жизнью, но и с жизнью вообще.
Эта счастливая – а разве может быть иной жизнь без войны? – послевоенная жизнь показалась уцелевшим и вернувшимся солдатам гораздо более сложной и запутанной, чем жизнь в окопах. В сущности, жизнь в окопах была очень простой: еда, отдых, сон, отправление нужд, борьба за собственную жизнь и жизнь товарищей, убиение по необходимости врагов (убиение врагов было лишь одним из способов сохранения собственной жизни; еще важнее убиения врагов была способность солдат постоянно сохранять бдительность, осторожность и, по возможности, хладнокровие, что приходит только с опытом); непреодолимое осложнение было лишь одно – можно было превратиться в инвалида или вовсе умереть по независящей от тебя причине, даже при условии владения всеми способами сохранения своей жизни.
И смерть солдата может быть разной: Паулю Боймеру, например, герою романа «На Западном фронте без перемен», о котором вскользь упоминается и в «Возвращении», пуля угодила прямо в лоб, и он мгновенно умер. А бывало не так, бывало, что смерть предварялась такими многочасовыми мучениями, что представлялась избавлением, и такие случаи с подкупающей достоверностью детально запротоколированы автором; слабонервным даже не советую читать.
И все-таки война окончена, уцелевшие солдаты едут с фронта; последний раз они сидят бок о бок с товарищами в битком набитом вагоне; солдаты запевают, они поют все песни, которые знают, поют дружно, изо всех сил; на каждой остановке кто-то прощается и сходит, поезд идет дальше; солдаты поют, и, чем меньше их остается, тем громче и яростней они поют…
Не могу отказать себе в удовольствии выразиться красиво: их песня – это реквием по фронтовому братству. Если и было в войне что-то хорошее, то это, по мнению Эрнста и его товарищей, именно фронтовое братство.
Всякий раз, когда кто-то прощается и покидает поезд, оставшихся охватывает безотчетная тревога, и они продолжают петь – за себя и за ушедших.
Прощание с Адольфом Бетке, надежным человеком, другом. «Нам видно, как он идет по полю. …Вот уже Адольф совсем маленький – черная точка, крохотный человечек, один среди широкого простора чернеющей равнины, над которой мощным куполом опрокинулось предгрозовое вечернее небо, сернисто-желтое по краям. Я не знаю почему, но меня охватывает тревога при виде человека, одиноко бредущего под огромным куполом неба, по бескрайней равнине, в вечереющей тьме».
Вот что ожидает Бетке дома: неверная жена и травля со стороны односельчан. Бетке готов простить оступившуюся супругу, но деревня непреклонна; приходится продавать имущество и уезжать в город, где их никто не знает, и попытаться как-то наладить жизнь. Получается не очень. Куда-то ушла теплота супружеских отношений, и никак не возвращается.
На родине наших героев ждет революция. По-немецки организованная и дисциплинированная. Демонстрация ветеранов марширует по городу и останавливается перед домом бургомистра, бургомистр выходит на балкон и произносит речь, затем с того же балкона произносит речь председатель совета рабочих и солдатских депутатов, зубной врач по профессии. Толпа безмолвно внимает, затем, прислушавшись к призыву ораторов сохранять спокойствие и благоразумие, постепенно расходится; сеанс психотерапии окончен. Наши ветераны удивлены и разочарованы. Оказавшийся по соседству с ними артиллерист объясняет: «…С фронта все время прибывают новые войска, и все по очереди воображают, что именно они должны навести порядок. На этом обычно дело и кончается…»
Вот так революция! Была, правда, попытка каких-то вооруженных юнцов сорвать погоны с лейтенанта Людвига Брайера, ротного командира и однокашника наших героев; не без драки, разумеется. Вот, собственно, и все эксцессы.
Между строк. В драке на стороне революции принимали участие два матроса (куда же без них!). И еще: для России немецкая революция обернулась благом – благодаря ей большевики смогли вернуть то, что отдали по Брестскому миру. Бог все-таки любит Россию, даже когда она коротко стрижется и повязывает голову красной косынкой.
Бедняга Эрнст никак не может прикоснуться к прежней жизни: ни дом, ни родные, ни скромные посиделки с друзьями в кофейне, ни прогулки по знакомым с детства окрестностям городка (зеленая медь снята с купола городского собора и «перелита на гранаты», купол покрыт серым кровельным толем), ни встреча с девушкой, первой своей любовью, – ничто не трогает, ничто не будит сладких воспоминаний. Как будто не он жил здесь до войны.
Не удаются и попытки пролезть за проклятое стекло «с черного хода». Например, через беккеровскую лавку. «В этой лавке мы провели часть наших школьных лет. Там можно было купить все, что душе угодно: тетради, рисовальные принадлежности, сачки для ловли бабочек, аквариумы, коллекции марок, подержанные книги и «ключи» к алгебраическим задачникам. У Беккера мы пропадали часами, у него мы украдкой курили и назначали первые тайные свидания с ученицами городской школы. Беккеру мы поверяли наши тайны».
Надо ли говорить, что от Беккера они ожидали, и вправе были ожидать, какого-то участия. А дождались вот чего: «Что вам угодно, молодые люди? Сигарет?»
«Я бродил и бродил кругом, я стучался во все двери моей юности, я вновь хотел проникнуть туда, я думал: почему бы ей, моей юности, не впустить меня, – ведь я еще молод, и мне так хотелось бы забыть эти страшные годы. Но она, моя юность, ускользала от меня, как фата-моргана, она беззвучно разбивалась, распадалась, как тлен, стоило мне прикоснуться к ней…»