Окончание воспоминаний Андрея Тихоновича Тимановского
Третий пожар, 1 мая 1879 года, был в Старой Слободке; первое время разнесся было слух, что поджог сделан владельцем дома, с целью получить страховую премию; следствие обнаружило несостоятельность этого предположения и установило: что во дворе дома, с которого начался огонь, производились работы, что в сарае, в котором отдыхали плотники, навалены были стружки и опилки, и что пожар начался в то время, когда работники находились на отдыхе.
Эти последние давали, конечно, показания, себя оправдывающие, и пояснили, что они мирно, покойно спали и когда проснулись, то уже горел, но не сарай, в котором они находились, а смежный с сараем амбар другого хозяина.
В итоге, следовало предполагать, что причина пожара неосторожное курение в сарае.
В это "время возбуждения народных страстей", трудно было ожидать от кого-либо сознания в неосторожною обращения с огнем; всякий понимал, что он в силу своего сознания, может сделаться жертвою "народной ярости"; насколько было велико опасение народной мести, об этом можно будет судить при рассказе моем о 4-м случае пожара, начавшемся в так называемой Оторвановке.
Был он 5 мая и грозил наделать много убытков, потому что огонь добрался до дорожных дровяных складов, рядом с которыми расположены были и склады частных владельцев; сгорело, кажется, дров на 40000 рублей, но затем переменилось направление ветра, и здание вокзала, всех окружавших его мастерских и пакгаузов, а также остальные лесные материалы уцелели.
Начался пожар при следующей обстановке: один из погорельцев, столяр, получил разрешение жить и работать в нежилом, новом деревянном флигеле, но под условием не разводить огня, так как флигель был без оконных рам; несколько дней, столяр, фамилии его теперь не помню, соблюдал условие, но 5 мая не выдержал, да и трудно было производить столярные работы при этом условии, и заварил в котелке елей, в избе, на полу, полном стружек.
Пока находился он в избе, дело шло благополучно, но понадобилось ему пойти зачем-то в погреб; во время его отсутствия, порыв ветра занес огонь на стружки и через несколько минут изба пылала; жандарм, живший по близости, прибежал к началу пожара, видел его причину и уверял, что легко было потушить, но при первом крике: "пожар", все окружающее население бросилось прочь, растерялось и под влиянием панического страха, оказалось в состоянии полной беспомощности, отдавая, на волю и жертву огня, свои убогие достатки.
Когда приехала пожарная команда и прибежали солдаты, было уже поздно; ветер моментально сделал свое дело и в этот последний большой оренбургский пожар, как и в предшествовавшие, сразу загорелось в нескольких кварталах, в нескольких улицах. Виновник пожара скрылся и отыскан был нескоро; сбежал же он, как потом сам объяснял, опасаясь народного самосуда.
Население волновалось больше и больше, и сведения, полученные о пожарах в Уральске, вполне укрепили в оренбуржцах "убеждения о поджогах"; первые административные меры, как-то: учреждение сторожевых пикетов и разбирание нескольких соломенных крыш, не удовлетворяли усиливавшегося раздражения; тогда Крыжановский (Николай Андреевич) издал приказ, в котором объявлялось, что "виновные в поджогах будут судимы военным судом, а виновные в неосторожном обращении с огнем, помимо наказания по приговору мирового судьи, будут высылаться из Оренбурга".
Объявление это было напечатано и наклеено на всех перекрёстах; кроме того образована была, под председательством полковника Потто, комиссия для исследования причин пожаров; затем в особом объявлении, владельцы уцелевших домов приглашались "не набавлять цены на квартиры"; приглашены были агенты страховых общества, и сделано им было должное внушение, по поводу отказов от приема на страхование недвижимостей и движимостей; весь город был разделен на 11 участков и ответственность и наблюдение в каждом возложено на штаб-офицера.
Прежде чем сказать несколько слов по поводу этих мер, я не могу не рассказать одного случая, характеризующего тогдашнее настроение толпы.
Однажды вечером, часов в 7, в заседание комитета, приезжает за мной адъютант генерал-губернатора, Анисимов, и приглашает в Крыжановскому. Дорогою, Анисимов объяснил, что к Николаю Андреевичу в дом, народ, привел двух поджигателей, заявляя, что "в руки полиции, которая поджигателей выпускает, их отдавать не намерены, и требует над ними суда"; подъезжаем в генерал-губернаторскому дому.
Около него толпа, человек в 400; Крыжановский ходит по зале взволнованный, и, рассказывая в чем дело, говорит, что он убедился вполне, что схваченные люди не поджигатели, что народ заблуждается, но что приведенных нельзя отпустить, ради их же интереса, так как они и без того избиты и толпа, увидев их на свободе, может накинуться на них вновь; в заключение он просил меня взять подозреваемых, свидетелей и приступить к производству дознания.
Затем, не столько для пресечения задержанным возможности скрыться, сколько для их же охраны, потребовано было несколько часовых из ближайшей гауптвахты и Крыжановский поручил Анисимову, под личной ответственностью, доставить их в целости, в полицейское управление.
Туда же немедленно отправился и я, а за нами вслед и вся толпа, дежурившая у генерал-губернаторского крыльца. Бурная была с виду процессия; хорошо, во 1-х, было то, что на дворе уже стемнело, а во 2-х, идти было недалеко, иначе при большом стечении народа, это необыкновенное шествие могло сопровождаться уличными беспорядками.
Поджигателей было двое: один солдат башкирского конного полка, состоящий на действительной службе, а другой запасный рядовой того же полка; последний был избит порядочно и эта потасовка отрезвила его, товарищ же был еще выпивши; когда началось производство дознания, то свидетели исчезли; остался один, давший такого рода показание:
"Обвиняемые, сидя в питейном заведении, вели между собою разговор о том, что нужно поджигать и что они подожгут Чебенек (часть города, расположенная на самом берегу Урала); подлинных слов, свидетель передать не мог, объясняя, что заключил "о намерении обвиняемых", по общему характеру их разговора".
Башкирцы, по поводу вышеизложенного объяснили: что "пили водку с утра, пили много, сидя в кабаке говорили о пожарах, перебирая сгоревшие части города, и в виде предположения, в виду часто повторяющихся пожаров, высказали, что теперь очередь за Чебеньками". Кабатчик и его жена показали: что "в кабаке было много народа, кто-то, указывая на пьяных болтавших солдат, закричал: "вот поджигатели", толпа подхватила, начали их бить, прибежал народ с улицы, а затем и поволокли их к генерал-губернатору".
Таким образом, вполне выяснилось, что "грозные поджигатели" виновны в одном в чрезмерном пьянстве; для вытрезвления посажены они были в арестантскую и утром отпущены.
Вслед возникло дело об одном мещанине, жившем в Новой Слободке и учинившем поджог посредством керосина, которым он облил стоявший в комнате шкаф; пожар был скоро потушен и ограничился одним домом; виновник его оказался обыкновенным пропойцей; повод пожара "ссора с женою и тещей и желание им досадить", желание, явившееся в состоянии опьянения и полнейшее раскаяние в содеянном, при отрезвлении.
Конечно, нельзя было такого поджигателя судить военным судом и Крыжановский этого не потребовал, а больше и не было дел о поджогах.
Комиссия, о которой я упомянул выше, родилась по следующему поводу: однажды, у Крыжановского сидели Астафьев, Холодковский и я; рассуждали о пожарах и о разных противопожарных мероприятиях.
Вдруг Крыжановский, обращаясь в нам, говорит: "знаете что, какая мне мысль пришла; необходимо исследовать причины пожаров всесторонне; собрать воедино не только факты действительные, выборкой их из дел, но и проверять все слухи, и так как полиция наша, по малочисленности своей, не имеет в своем распоряжении средств, то я полагаю назначить комиссию под председательством начальника юнкерского училища Потто (Василий Александрович); его юнкера везде бывают, все слышат, все знают; они заменят в данном случае полицию".
Затем было решено, что деятельность комиссии сведется, так сказать, к негласному дознанию, и что те факты, которые будут признаны ею правдоподобными, будут сообщаться в судебные учреждения. Потто было послано коротенькое предписание, а на словах были ему разъяснены задача комиссии, ее права и обязанности.
Не тут-то было; счел себя Потто "следователем по особо важным делам", начал производить следствие, посылает приставу записку, писанную карандашом, об арестовании одного мещанина, освобождённого только что судебным следователем, призывает к допросу разных лиц, держит их часов по 10-ти и т. п.
Товарищ прокурора Старчевский пытался умерить эти порывы, но напрасно. Тогда на имя Потто было послано подробное предписание, разъясняющее характер его деятельности; Потто сразу остыл к возложенному на него поручению, и комиссия, после двух-трех заседаний, прекратила свое существование, сама по себе, без особого даже распоряжения генерал-губернатора.
Крыжановский забыл о ней, я в конце мая был переведен из Оренбурга, вопрос о пожарах и поджогах потерял свою жгучесть, общество начало интересоваться деятельностью комитета народной помощи и комиссия также внезапно исчезла с лица земли, как внезапно и появилась.
О деятельности "комитета народной помощи", скажу только одно: много нас там заседало и собирались мы чуть не ежедневно, но не всякое заседание давало какие-нибудь практические результаты; не то, чтоб ничего не сделали полезного, нет; но многого достигали после продолжительных и бесполезных разговоров.
Например, вечером в заседании, делается постановление, чтобы погорельцы были размещены в таких-то и таких-то зданиях; участковым попечителям предоставляется право, со следующего же дня, выдавать погорельцам билеты на занятие квартиры, и что же оказывается: погорельцы возвращаются, объясняя про одно здание, что оно не очищено, про другое, что в нем больше 30-ти семейств поместиться не могут (а записок роздано 150) и т. п.
По медицинской части, например, сегодня постановили, чтобы врачи, в течение известных часов, объезжали назначенные им участки, на утро, врачи, исполняя комитетское определение, катаются из улицы в улицу по пожарищу, но ни один больной их не останавливает и попусту в катании затрачивается время; на другой день, первое определение, в виду непрактичности, отменяется и назначаются дежурства врачей по полицейским частям, во время раздачи хлеба; эта мера тоже оказывается неудобной, так как докторам приходится терять много времени, и наконец, кончают тем, что назначается один пункт для приема больных, в определенные часы, в городском полицейском управлении; население между тем сбивается с толку; сегодня ждут врачей на улицах, завтра тоже, потом узнают о новом распоряжении и, при "взаимном стремлении друг к другу", только через неделю добиваются, где и когда можно, наверное, застать врача.
Также было и с вещами Красного Креста; сегодня, завтра, выдают всем без разбора; потом узнают, что получающие злоупотребляют, продают, закладывают, пропивают вещи; отменяется первое распоряжение и объявляется, что вещи будут выдаваться не иначе, как по запискам участковых попечителей; результатов от этой перемены не получалось никаких, потому что недобросовестные просительницы получали по несколько записок, меняя свои фамилии, да и вообще участковые попечители не в состоянии были распознать истинно нуждающихся.
Затем, неожиданно отменяется и это распоряжение, и члены комитета начинают раздавать погорельцам вещи на местах их жительства; а в это время, большая часть, не зная ничего о новом порядке, осаждает попечителей с просьбами о разрешительных записках и напрасно выжидает и выстаивает у запертых дверей склада.
Оканчивая на этом описание времени, памятного, в истории города Оренбурга, я не могу не упомянуть, что должен был отказаться от поставленной мною задачи, рассказать все те факты, которых я был очевидцем, так как пришлось бы выставить на сцену слишком много личностей, ныне еще здравствующих и благодушествующих; явились бы поправки, возражения, не всякий захочет остаться в печати таким, как он выставлен, а потому и ограничиваюсь передачею лишь, в общих чертах, тех событий, которые послужили предтечей настоящего очерка.
Апрель 1880 г.