Из воспоминаний Андрея Тихоновича Тимановского
Как очевидец ужасного пожарного бедствия (здесь четырех оренбургских пожаров 1879 года), я могу сообщить некоторые сведения и обстоятельства, сопровождавшие эти происшествия. Занимая в то время в Оренбурге должность губернского прокурора, я соприкасался, по своей служебной деятельности, со всеми лицами местного управления, и могу повествовать о том, что не вошло ни в какие официальные рапорты и отчеты.
Начну с того, что пожары эти были вовсе не делом рук поджигателей, а являлись единственно результатом действий стихийных сил и неосторожного обращения с огнем. Я положительно удостоверяю, что 4 пожара, истребившие большую часть Оренбурга, произошли не от поджогов.
Весна 1879 года началась рано. Март и апрель были жаркие, несколько недель не было дождя, несколько недель дули сильные ветры, такие ветры, о которых не имеют понятия люди, не жившие в нашей степной окраине. И вот при таких условиях, в эту страшную сушь, когда дерево горит как порох, 16-го апреля в 10 часов утра, начался пожар с деревянного домика, в скученном месте на конце города.
Пожарная команда приехала быстро, но в бочках не оказалось воды, за которою она и отправилась в реку Урал; но не в воде и дело было; дело было в том, что при степном буране, в несколько минут, по направлению ветра загорелись деревянные крыши в разных местах (улица Водная). Когда, через полчаса, всем стало ясно, что ничто не в состоянии будет остановить огня, - все моментально и инстинктивно поняли, что пожар пройдет всем городом.
Пожарная команда, разъединённая непроходимыми потоками огня, действовала вразброд, без всякой системы и иногда совершенно непроизводительно, так как огонь в несколько минут уничтожал дома, которые отстаивались, разламывались и т. п. Паника была невообразимая; точно описать то смятение и тот хаос, которые были в этот день, невозможно.
Погорельцы, переехавшие к своим знакомым, должны были вновь выбираться, потому что огонь дошел до домов, их приютивших, и так по нескольку раз. Кто был беспечнее или кто не участвовал в распоряжениях по вывозу своего имущества, смотрел, и только смотрел, на действие огня, сразу убедившись в его несокрушимости, и эта часть населения нашла себе одно занятие в разговорах и рассуждениях о том: сгорит ли такой дом или нет, направо или налево захватит огонь, и т. п.
Вечером 16-го апреля масса погорельцев, побросав свои пожитки, прибежала смотреть к Троицкой церкви, как будет падать колокол на горевшей колокольне. Такова сила любопытства. Вещи, выносившиеся из домов, загорались тут же на улице, ломовые извозчики за перевозку брали страшные цены, и везли вещи не иначе, как получив вперед деньги.
Вспоминаю при этом характерный случай: один купец нанимает нескольких ломовых для вывоза товара из своей лавки в Гостином дворе, с платою по 50-ти рублей каждому ломовому; сосед его по лавке, после бесплодных поисков, начинает отбивать нанятых извозчиков, предлагая им по сто рублей с воза; извозчики колеблются и видимо прельщаются высшею ценою; тогда первый купец хватает нож, и, подбегая к соседу, объявляет ему, что если он сейчас не уйдет и не оставить в покое его извозчиков, то он его на месте заколет. Угроза подействовала.
При исследовании причины этого грандиозного пожара, трудно было добиться полной правды, но тем не менее было установлено, что загорелось в том домике, в котором накануне вечером выкинуло из трубы;. обитатели его занимались печеньем на продажу калачей, и когда 15 апреля загорелась в трубе сажа, огонь был залит домашними средствами, без содействия пожарной команды и без объявления о случившемся полиции; 16-го апреля, начали топить ту же печку, никаких поправок в трубе или чистки ее не производилось, и очевидно было, что 16 апреля, повторилось то же выкидывание искр из трубы, которое было накануне.
Возвращаюсь к памятному дню 16 апреля. Когда в 12 часов пополудни стало понятно, что пожар продолжится и ночью, когда большая часть населения расположилась уже на площадях, думая провести там ночь, я, по обязанностям своим прокурора, счел необходимым просить администрацию, принять меры и способы ограждения имущества и спокойствия напуганных и растерявшихся обывателей; особенно представлялось это необходимым, потому что, было разбито несколько кабаков и по городу стали попадаться пьяные.
Генерал-губернатора Н. А. Крыжановского в Оренбурге в то время не было, и должность его, как командующего войсками, исправлял губернатор М. И. Астафьев; собирая сведения, где его можно найти, я в первом часу дня узнал, что он, отстаивая здание штаба, опалил себе глаза, и уехал домой.
Отправляюсь к нему и застаю его лежащим на диване, с примочками на глазах; около него ни одного офицера, и даже, ни одного полицейского; никаких сведений о ходе пожара не получает, никаких распоряжений не делает.
Объяснив ему цель своего приезда, я спрашиваю его, что он намерен делать?
"Да, вы правы, могут произойти серьезные беспорядки, но что же прикажете делать; где кого найти? Кем распорядиться? Будьте добры, устройте что-нибудь сами, действуйте моим именем командующего войсками, я все заранее одобряю и утверждаю".
Не тратя больше времени на разговоры, я прямо от Астафьева отправился к А. Н. Крыжановскому, командиру башкирского конного полка. По дороге, встречаю губернского воинского начальника, генерал-майора П. А. Юношу: "так, мол, и так; к ночи нужны солдаты, командующий войсками этого требует".
"Ни одного солдата я не могу представить, - отвечает Юноша, - их теперь не соберешь, все они разбежались из казарм помогать родным и знакомым, и хотя за эту самовольную отлучку мы можем впоследствии их судить, но в настоящую минуту, мы, военные власти, бессильны".
Еду к Крыжановскому, передаю приказ Астафьева, прошу солдат; он и слышать не хочет; говорит, что "из его казарм вывезено на 40000 полкового имущества, которое он обязан охранять, что все башкирцы нужны ему и что поэтому он не может исполнить ни желанья, ни требованья Астафьева".
В конце концов я смягчил его упорство, рисуя, возможно, печальные картины предстоящей ночи, и Андрей Николаевич обещал вызвать к вечеру запасной эскадрон башкирского полка, стоявший в селе Бердах (5 или 6 верста от Оренбурга).
В 6 часов вечера, на двор городского полицейского управления, явились башкирцы; несколько солдат местного батальона прислал Юноша; приехали юнкера из юнкерского училища, и этой военной силой пришлось распоряжаться в центре военного округа, кому же? - губернскому прокурору.
Сообщаю об этом курьёзном факте, обрисовывающему насколько иногда теряются люди, облеченные властью; в городе, полном разных высших военных чинов, в центре генерал-губернаторства, полном, административных властей, пришлось распорядиться охранением общественной безопасности человеку, к тому вовсе не подготовленному.
Через своих судейских, я лично, собрал приблизительные сведения, где, сколько расположилось народа, равномерно распределил собранную военную силу, дал ефрейторам и унтер-офицерам надлежащие инструкции, разъяснил их обязанности, советовал, как лучше устроить очередь дежурства, и ночные патрули были организованы.
Ночь прошла благополучно и утром были посланы в Петербург успокоительные телеграммы, что надлежащие меры по устройству погорельцев принимаются. Но не так-то легко было осуществить эти меры.
К счастью, в лице управляющего канцелярией генерал-губернатора Аполлона Дмитриевича Холодковского, нашелся человек, который не растерялся, отдал свои силы для помощи делу, и в нас, немногих лицах, сгруппировавшихся около него, и в последующие дни, он умел подогревать энергию, которая неоднократно оставляла нас.
Первые дни, комитет народной помощи состоял из немногих лиц: Н. И. Жоховский, чиновник особых поручений, А. Е. Ворошилов, управляющей казенною палатой; я и один казачий полковник.
Дела было много. Нужно было приводить в известность число погорельцев, убытки их, положение, в котором они остались после пожара, устраивать приюты в уцелевших казенных зданиях, а главное кормить эту тысячную массу, оставшуюся буквально без хлеба; первые дни раздавали хлеб, пожертвованный и присланный по железной дороге самарцами и бузулукцами; потом надо было войти в соглашение с местными хлебопеками.
Раздача производилась в трех, четырех пунктах; не обходилось, конечно, без злоупотреблений, но нельзя было держаться какой-либо строгой системы проверки, иначе по недобросовестности немногих, массы оставались бы неудовлетворенными.
За хлебом, говядиной и другими припасами приходили обыкновенно женщины; порядок был такой: опрашивалось, сколько детей, и сообразно этому производилась выдача; интересно, что ни у одной не оказывалось менее 7 или 8 детей; если бы по этим словесным заявлениям составили статистическую перепись населения, то, наверное, оказалось бы, что в Оренбурге не 40000 жителей, а 200000 или больше.
Потом, когда началась раздача белья и других вещей, тоже бывали случаи, что в качестве погорельцев являлись жители соседних селений, являлись и горожане, не пострадавшие от пожара; вещи, выдаваемые со складов Красного креста, закладывались в кабаках, но, тем не менее, помощь в таком виде, помощь огульная, помощь на совесть просящего, имела несомненное благотворное действие, так как погорельцы не упали духом и не было уныния.
С деньгами были осторожнее; первые недели выдавались самые незначительные субсидии, не более нескольких рублей и только потом, когда были составлены полные поименные списки погорельцев, началась раздача, кому лесом, кирпичом, кому деньгами заимообразно, а кому следовало и безвозвратно.
По личному опыту должен сказать, что даже при наличии средств для помощи, дело помощи представляется весьма трудным; не раз приходилось убеждаться, что истинно нуждавшиеся остаются в тени; до них, при полном желании, не доберешься, а на авансцену выступают и выхватывают первые куски благотворительного пирога люди, немного потерявшие и не сильно нуждающиеся.
Возвращаюсь к пожару 16-го апреля, чтобы сказать несколько слов о полицмейстере г. Оренбурга, А. М. Кричинском, о человеке, в руках которого находилась пожарная часть и которого многие обвиняли в том, что он не сумел вначале остановить пожар.
Человек он был честнейший, очень неглупый, но хворый и не распорядительный; сам бывало не раз говорил, что сидит не на своем месте; "посадили, кушать надо", и сидит в ожидании места уездного воинского начальника.
В день пожара жалко было на него смотреть; растерял своих подчиненных, свою пожарную команду, своих полицейских; распорядиться нужно, а распорядиться не кем; положение то же, в котором был и губернатор Астафьев.
Вспоминаю такой казус: едем мы с Кричинским недалеко от дома местного богача Ключарева; останавливает нас ключаревский приказчик и просит дать хоть один насос; а мы только что проезжая с Кричинским, через Караван-Сарайскую площадь, видели на ней две трубы, но без лошадей и людей; Кричинский разрешает взять эти трубы, но объявляет приказчику, что он должен доставить их своими средствами.
Тот обращается к окружавшей толпе, вызывает охотников идти за трубами, обещает деньги; все напрасно, никто не двигается. Полицмейстер всему этому зритель и помочь не может; около ни одного полицейского, пожарных и помину нет; махнул безнадежно рукою Амурат Матвеевич, и поехал дальше, оставляя приказчика при одном разрешении, взять трубы.
Конечно, Кричинский был виноват в том, что полиция плохо его слушалась. Рассказывают, что на другой день, стоя на пепелищах, купцы бранили вслух проезжавшего по улицам Кричинского, укоряя его в бездействии. Допускаю, что при раздражении и недовольстве, вызванном тяжестью постигшего бедствия, потерпевшие могли решиться, не только на заочную против администрации брань, но и на брань в глаза, но, во всяком случае, недовольство против Кричинского родилось не в день пожара.
Купечеству давно был не на руку этот трезвый, не принимающий приношений полицмейстер, который не посещал именитых купцов в дни их именин, который не был, одним словом "своим человеком".
Через несколько дней приехал генерал-губернатор Крыжановский. На вокзале железной дороги, встретили его власти и представители городского общества, с понурыми лицами; последних он сразу ободрил тем тоном и с той манерой, которыми он так умело пользовался, когда хотел быть приятном.
Он сказал купечеству приблизительно следующее: "Зачем вы так тужите? Дело поправимое; устроим город лучше, чем был; ведь это дело рук человеческих; нужна только вера в Бога, энергия и желание; правительство вас не оставит; уезжая из Петербурга, я виделся со всеми министрами и все они обещали свою поддержку".
На другой день утром Крыжановский поехал осматривать пожарище и вернулся со слезами на глазах; тяжело было ему видеть это опустошение города, в котором он прожил 11 лет, и который так заметно вырос и украсился на его глазах. Говорили, что в интимном кружке он высказывал "свое неудовольствие против Астафьева, допустившего больше размеры пожара, и выражал, что будь он на месте, всего этого не случилось бы".
Увы! уверенность его оказалась ложною, и он сам, во время трех последующих пожаров убедился, что степной ветер не знает преград и что против него человеческие усилия - ничто. Впрочем, должен сказать, что при Крыжановском было больше порядка на пожарах, и, во всяком случае, не было никакого сравнения с тем, что происходило в городе 16 апреля.
30 апреля, утром, начался пожар в так называемом форштадте, т. е. казачьей станице, неразрывно прилегающей к городу, и отделенной от него только площадью; на несчастье, начался он с краю форштадта и ветер опять понес тысячи искр и головней по всей слободке; пожарным, солдатам и всем вообще приходилось тяжелее на этом пожаре, чем на первом, так как в форштадте много было домов крытых соломою и эта сенная труха, засыпая всем глаза, при невообразимом жаре, не позволяла человеку стоять близко от пожарища.
В этот раз ветер взял опять все, что ему причиталось, и если пожар прекратился, то только потому, что нечему было гореть, - поток огня дошел до того места, где кончился пожар 16 апреля и где торчали одни обгорелые стены. Однако, какое-то время, нам угрожала сильная опасность: несколько головней перелетело через площадь и загорелся дровяной склад артиллерийского ведомства, наложенный вокруг порохового погреба; это известие с быстротой молнии распространилось по городу и большинство, опасаясь взрыва, бросилось спасаться в рощу, за реку Урал.
Вообразите, что эта была за суматоха; достоверно нельзя было узнать, много ли в погребе пороха, и количества его, в первые минуты, оно конечно, преувеличивалось; потом оказалось, что в нем хранилось около 800 пудов пороха и кажется 5 миллионов ружейных патронов; но, слава Богу, погреб уцелел.
Солдаты своими телами закрыли крышу, в то время, когда вокруг погреба горели дрова, и "огонь отступил перед серой солдатской шинелью".
Этот подвиг солдат, не щадивших своего живота, не был, кажется, оценен ни начальством, ни городским обществом, и не слышно было, чтобы они получили какую-нибудь награду за свое самоотвержение.
Крыжановский на этом пожаре держал себя безукоризненно; являлся всегда в самых опасных местах и всем служил примером; около погреба, от жары, с ним делался несколько раз обморок, но он не уезжал, пока действительная опасность не миновала.
Причина этого пожара осталась необнаруженной, но не было никаких поводов подозревать поджог. После пожара 16 апреля, форштадт настолько населился погорельцами, что множество каретников, дровяных сараев и клетушек наполнилось жильцами; в этих помещениях ставились постоянно самовары, разводился огонь; на сеновалах, обратившихся в квартиры, курили, и поэтому немудрено, что 30 апреля, при сильном ветре, который не переставал ни на минуту, от чьей либо неосторожности, в которой виновник ее, конечно, не захотел сознаться, и приключился пожар, наделавший столько бед.
Между тем, как во время пожара, так и после него, многие высказывали уверенность, что пожары - результат поджогов; посыпались рассказы о "подметных письмах", "об угрозах пожаром"; какой-нибудь вздорный слух разрастался моментально в самый наидостовернейший рассказ, и общество во всех его слоях, как в интеллигентных, так и простых, под влиянием двух "монстров-пожаров", распустило себя настолько, что нелепые басни и россказни, со дня на день, волновали и без того напуганное население.
На самом деле, "угрожающих" подметных писем за все время было два; в одном из них было написано: "завтра будет гореть"; "нас сто человек" и еще что-то в этом роде; расследованием было обнаружено, что это произведение двух мальчиков 14 и 10 лет, из хороших семейств, одним словом, дело об этом письме приняло "шуточный" характер.
В другом делалось предупреждение Крыжановскому, что "его дом непременно сгорит", указывалось время начала пожара, и в конце письма автор прибавил, что он считает своей обязанностью предупредить генерал-губернатора, из особенного в нему расположения. Сочинителем этого письма оказался отставной солдат-пьянчужка; письмом хотел доставить себе развлечение.
Возбуждение жителей проявлялось иногда в опасной форме.
Был случай, что жестоко исколотили двух лиц, остановившихся для известной надобности у забора; кто-то крикнул: "поджигатели мажут забор", и неосторожные прохожие предварительно были избиты, а затем силою притащены во двор 2-ой полицейской части, - причем толпа немедленно разбежалась.
Полицейские, слыша еще издали крики о том, что поймали поджигателей, были в полном недоумении, что делать с двумя избитыми, против которых никто не являлся свидетельствовать и против которых нельзя было формулировать никакого обвинения. Очевидно, что пришлось их немедленно отпустить, как только участковый товарищ прокурора, нашел их в арестантской.
Помню, еще был случай подобного рода; обвинили кого-то в смазывании забора; заведено было дело у судебного следователя 2 участка, который подробным следствием, осмотром, расспросами и т. д., выяснил, что никаких пятен на заборе, о которых несколько свидетелей заявляло полиции, не существует и не существовало и подозреваемый оказался гражданином самого мирного свойства.