\\\ Когда-то отец сказал мне, что моя жизнь пошла по иному пути только потому, что в отличие от него, я слишком рано понял, что другие люди совсем не такие как я, что я выбрал весь Мир и Человека, вместо углубления в самого себя и своё ограниченное искусство и культуру. Может быть всё это из-за отсутствия внутреннего цензора, которого как-то изначально не завелось, который бы делил всё на две стопочки - плохое и хорошее, правильное и неправильное, добро и зло, красивое и некрасивое, наше и не наше (хотя, понимая обе стороны, в споре я очень люблю задивнуть контраргументов вагон тому, кто уверен в своём единственном верном решении). Мне изначально казалось, что любая информация является полезным инструментом, для взаимодействия с миром. У любого, не огранённого идеально со всех сторон объекта, найдётся хрупкая часть, где он сломается. А может из-за месье Стендаля (и синдрома имени его), который изначально был где-то рядом, погружая очень глубоко в произведения, которые окружали меня с самого раннего детства. У меня был проигрыватель и на полке стояли разные пластинки - от классики, до абстрактного авангардного шума, проходя через поп, рок, диско, джаз, блюз и прочие вариации из разных стран и от разных авторов. В четыре года я умел им пользоваться и мог сам себе заряжать всё, что мне захочется. Я аккуратно относился к альбомам и дискам и, пока играл выбранный автор, я внимательно изучал внутреннее наполнение и дизайн. Я слушал всё вперемешку, потому что слушать одно и тоже мне было скучно. Я думал себе, смотря на фото, что Цой и Леннон - это один человек, который сначала пел на другом языке, а потом выучил русский и запел на нём. Тогда я понял, что прелесть музыки в том, что она создана разной и сразу после классического концерта можно поставить элементарный дисковый ритм и получить удовольствие именно от контраста ощущений. А еще в процессе прослушиваний я мог листать альбомы с живописью, которая тоже была разнообразной - французские импрессионисты стояли рядом с русскими, авангард стоял рядом с соцартом, конструктивистские брутальные коробки находились рядом с классическими альбомами архитектуры. Тогда я понял, что можно смотреть импрессионистов под им современного Дебюси или что-то еще из классиков, а можно под джаз Дэвиса или электронную музыку Вангелиса - ощущения и смыслы, возникающие из цветных пятен, будут абсолютно разными, как будто бы картины рассматривали Дебюси, Дэвис или Вангелис. Наверное тогда и возникла мысль о том, что Искусство поразительно тем, что это некий объект, который можно рассматривать с огромного количества точек зрения, получая различные выводы от наблюдений. Дома было и много разных книг, но книги я читать не любил, отдавая предпочтения визуальной и звуковой информации. Детские книги о разных Буратинах мне казались неимоверно глупыми и лицемерными по отношению к читателю. А потом началась пенитенциарная школьная лит-ра, выпавшая на период 90-х. Заплёванный город Н из книги великих классиков чудесным образом совпадал с окружающей действительностью. Самые ублюдочные персонажи из школьных книг гордо шествовали по улицам и проспектам. Никакого импрессионизма, никаких цветов и никаких Дебюси. Только Гоголи, Тургеневы, Щедрины и компания. Ни любви, ни надежды, ни просвета. Любил ли я это всё? Рядом не было огнемёта, чтобы показать насколько сильно. Мы писали сочинение по "Мёртвым душам", нам разрешили писать не по шаблону заученных выводов и мыслей из учебника, а своим языком. Видимо, не обладая врожденным инстинктом самосохранения, я написал всё, что думаю по этому поводу, перенёс город Н в реальность и также точно реализовал персонажей... И с тех пор был освобождён учителем от написания сочинений навсегда. Я угодил в самую суть. Спорить со мной было бесполезно, но и показывать кому-то написанное было невозможно. Мы, школьники, ненавидели Достоевского и его преступление против нас с наказанием нас же за это самое преступление. Прочитав "Братьев Карамазовых", я до сих пор не могу понять, почему мы не их читали в школе. Мы, выйдя из школы, за углом, все как один говорили не то, что на уроке - что прав был Раскольников, зарубив грёбаную бабку, имел полное право. Общаясь сейчас с современным поколением школьников, могу вам точно сказать - они считают точно так же. Никто не имеет права судить молодость и пусть весь мир летит под откос - вот такой вывод делает человек в том возрасте из этого романа. Хочу перечитать сейчас. Вдруг там еще есть мысли, кроме самой сути насилия над неокрепшим читателем. Позже, когда я начал своё художественное обучение, у меня появился учитель, ставший моим наставником и повлиявшим на мою жизнь. Дома у него книг и музыки было гораздо больше чем у нас и, видя мой интерес к фолиантам, он предложил мне взять почитать то, что меня заинтересует. Случайным образом в руки мне попались "Диалоги" Платона. Учителя удивил мой выбор и он выразил сомнение, что я пойму эту книгу. А я удивительным образом понял и, наверное, именно этот персонаж стал моим литературным прототипом в противовес Чичиковым, Обломовым, Базаровым и прочим. Самым лучшим дополнением к этим книгам была возможность обсудить содержание со взрослым человеком на кухне за чашкой чая, не с отцом, без купюр и притворства, чтобы понять, а как же оно на самом деле. И этот человек, беседы с ним, дедали юный "жидкий мозг" крепче с каждой книгой. Потом были Сартр, Камю, Кортасар, Маркес, Фейхтвангер, Манн и много чего ещё, но тогда я понял, что есть у литературы и обратная сторона, которую я почему-то не встретил в школе. Для меня именно эта сторона литературы стала светлой - она была наполнена оптимизмом, даже если трагична, её герой не размазывает сопли или является плохим примером, а стоит за изменением мира в лучшую сторону, он не машет топором, а использует мягкую силу. Даже в сартровской "Тошноте" я видел неимоверную тягу к жизни, противостоящую хтонической жажде смерти у Достоевского. Даже кафкианский бред мне казался более наполненным смыслом, чем рассуждения Обломова. Меня тогда поражал всего один факт, все персонажи из школьных книг ненавидели свою страну, свою семью, людей вокруг. Их жизнь была наполнена страданиями, невозможностью счастья, неизбежностью хренового конца. В иностранной литературе я почему-то таких персонажей не встречал в принципе. Почему-то французы не писали книг про некоего Жана, который ненавидит Францию и французов. Или про то как вороватый чиновник приезжает в уездный Дижон, чтобы всех облапошить, потому что общество состоит только из лохов и\или право имеющих. Почему такого не писали немцы, даже в 30-е и 40-е, имея вроде бы полное право ненавидеть себя и свой народ. Подход к структуре и герою мне казался абсолютно другим. Даже если эти герои были подлецами и предателями - приносили пользу народу своей смертью. Почему-то в этой литературе для меня не было всепоглощающей безысходности, отсутствия выбора и бесполезности действия. Видя, как люди реализуют в своей жизненной модели именно "плохие примеры" из школьных книг, "пьют горькую и воруют, вопрошая что делать", я всё больше задавался вопросом: "Почему же они учатся и программируют себя жить плохо, когда смысл жизни ровно в обратном - жить хорошо и получать от жизни удовольствие, делать жизнь других людей, которые рядом с тобой, лучше? Почему между ними такие собачьи отношения по пожиранию дерьма наперегонки? Почему все считают друг друга этими самыми уродами из школьного учебника?" Именно оттуда мысль о том, что только собственной культуры недостаточно и категорически необходимо изучение как можно большего мирового опыта для понимания последствий действия, предотвращения последствий и проектирования и реализации оптимистичных ожиданий. Ещё позже я открыл для себя культуры и искусства восточных стран, а они в свою очередь сделали модель не плоской, а объемной, раскрыв идеи дуализма. Если раньше я считал, что авторский текст делится на правду и вымысел, смысл и подачу, то изучая Восток я понял, что в тексте нет ни вымысла ни правды, как и какого-либо смысла в принципе. Есть только то, что мы там ищем и то, что находим. И чем лучше книга, тем больше всего разного, чего там нет, мы находим в ней, раз от раза прочитывая. И если есть русский классик, "мальчиш-плохиш", пишущий намеренно "плохое", чтобы все с ним спорили и говорили "да мы не такие! врёте! всё не так! мы можем жить хорошо!", то на него лет на сто вперёд припасено и тех, кто будет воспринимать прямой смысл и жить по написанному - рубить бабок, скупать мёртвые души, продавать отца ляхам, топить собак, бездействовать в своём халате, отрицать всё на свете и проч. и проч. Прошло время, и я примирился с русскими писателями. Перечитываю время от времени без пояснений надсмотрщика как и что мне нужно понимать в написанном, без оценки моего понимания согласно общему принятому и утверждённому министерством понимания пониманию, без обязательного написания сочинения по строго установленной форме о том как же мне понравилось, "ну просто сил нет, как автор прав". И мне многое нравится, особенно из того, чего в программе не было, нет, и вряд ли будет. Но осталось стойкое сопротивление к тем моментам, когда меня заставляют любить и уважать что-то, что я сам принять не хочу, особенно, когда поясняют как любить, зачем и почему и добавляют к этому, почему не нужно любить то, что я люблю...
\\продолжение следует\\