Введение
В прошлый раз мы обсудили разницу между капиталистом и предпринимателем. Сегодня немного углубимся в сущность капитализма.
В вышеупомянутой статье говорилось, что капиталистом человека делает владение средствами производства и эксплуатация чужого труда. Это так. Но тут речь идёт именно о капиталистах, или крупных буржуа. А ведь помимо них есть ещё и мелкие буржуа — те, кто владеет средствами производства и вкладывает в производственный процесс преимущественно свой труд.
Здесь тоже может иметь место эксплуатация чужого труда. Но её размеры не позволяют мелкому буржуа выйти из процесса, так как, именно его трудом создаётся основная ценность.
Преодолев этот порог он сразу же превратится в капиталиста.
Основа капиталистических отношений — это товарное производство, то-есть, производство товара изначально предназначенного для обмена. И если средневековый крестьянин, ведущий натуральное хозяйство, всё производит для собственного потребления, отдавая или продавая только излишки. То любой ремесленник свой товар производит именно для обмена.
Сужение специализации в случае конкретного ремесленника и разделение труда в рамках общества даёт существенное увеличение производительности, что является прогрессивным свойством ранней фазы капитализма.
Хорошо известна теория о саморегуляции капиталистической экономики (невидимая рука рынка), которая гласит, что благодаря свободному выбору потребителей и конкуренции продавцов система естественным образом приходит в идеальное равновесное состояние. Однако, при этом как-то упускают из виду, что это справедливо лишь для теоретической модели с бесконечным количеством равнозначных покупателей и равнозначных продавцов.
Но в реальности такого не бывает. Что-то приблизительно похожее, на первый взгляд, представляет из себя средневековый базар: ряды из десятков лавок с однотипным товаром и множество покупателей со сходными потребностями.
Но кто вам сказал, что все эти многочисленные лавки не принадлежат одному хозяину?
А даже если и нескольким... Люди на протяжении многих поколений живут и работают бок о бок. Так неужели, они не договорятся о единой цене и будут конкурировать? В это, конечно, можно верить, но...
Из школьного курса истории Средних Веков мы знаем, что в то время в городах существовали ремесленные цеха. Они ограничивали деятельность членов цеха и подавляли конкуренцию со стороны не входивших в данный цех мастеров. Налицо картельный сговор.
Что же получается? Кругом рыцари и пастораль, феодальная экономика, на 99% представленная натуральным хозяйством, капиталистические отношения ещё в совершенно зачаточном состоянии, но уже требуется вмешательство антимонопольной службы.
Как же так? Где хвалёная рыночная саморегуляция?
Ни один здравомыслящий человек не станет конкурировать до нулевой прибыли, если есть возможность устранить конкуренцию путём сговора, применения административного ресурса, или силовых методов. А возможность найдётся всегда.
Парадоксы капитализма
Средство становится целью
Развитый капитализм сложно представить без денежного обращения. Но что такое деньги?
Когда-то функцию денег приняли на себя некоторые наиболее универсальные товары. Чаще всего это были золото, серебро и медь. На Руси широко использовались шкурки пушных зверей — куны. Это слово обозначало, как собственно шкурки, так и деньги вообще.
Со временем появились фиатные деньги, которыми мы пользуемся сейчас. В отличие от своих предшественников, сами по себе они никакой ценностью не обладают, а служат лишь универсальным средством обмена, позволяющим избежать сложностей бартера.
Когда ремесленник изготавливает товар для продажи, он делает это с целью обмена. Его цель — продать свой товар и купить чужой, то-есть, обменять результат своего труда на результат труда других людей. Деньги здесь выполняют лишь функцию посредника. Они даже не обязательны.
Но когда цели производства выходят за пределы удовлетворения собственных потребностей, когда финансовые излишки вкладываются в расширение производства и наш мелкобуржуазный ремесленник становится капиталистом, начинается странное.
Деньги из необязательного средства обмена превращаются в цель, а товар становится лишь средством увеличения капитала.
Хозяин превращается в слугу
При этом, капитал функционирует по собственным законам, а капиталист, фактически, становится его служителем. Логика развития заставляет его вкладывать средства туда, где можно получить большую прибыль. И не так важно, будет ли данное предприятие общественно бесполезным, вредным, или даже преступным.
«...Ведь банк не человек. И хозяин, у которого пятьдесят тысяч акров земли, — он тоже не человек. Он чудовище.
Правильно! — говорили арендаторы. Но земля-то наша. Мы обмерили ее и подняли целину. Мы родились на ней, нас здесь убивали, мы умирали здесь. Пусть земля оскудела — она все еще наша. Она наша потому, что мы на ней родились, мы ее обрабатывали, мы здесь умирали. Это и дает нам право собственности на землю, а не какие то там бумажки, исписанные цифрами.
Жаль, но что поделаешь. Мы тут ни при чем. Это все оно — чудовище. Ведь это банк, а не человек.
Да, но в банке сидят люди.
Вот тут вы не правы, совершенно не правы. Банк — это нечто другое. Бывает так: людям, каждому порознь, не по душе то, что делает банк, и все-таки банк делает свое дело. Поверьте мне, банк — это нечто большее, чем люди. Банк — чудовище. Сотворили его люди, но управлять им они не могут.»*
Конечно, капиталист, если он является человеком совестливым, вероятно, откажется от вложений в недостойное дело. Но тогда он проиграет гонку прироста капитала. И рано или поздно его капитал будет поглощён более крупным, чей то-ли хозяин, то-ли служитель был менее щепетилен в выборе путей и не упускал, пусть и недостойные, но выгодные варианты.
Таким образом, в капиталистической гонке имеет место отрицательная селекция принципов. У принципиального человека остаётся мало шансов на победу.
Инфляция
Рассмотрим ситуацию. Человек заработал крупную сумму денег. Он произвёл определённую ценность и получил в уплату её денежный эквивалент.
Сможет ли он по прошествии 10-20 лет рассчитывать приобрести на эти деньги ту ценность, которую за них отдал?
Ну в советской-то системе это было само собой разумеющемся. Там цену на производстве указывали. А в капиталистической?
Конечно — нет. Инфляция за такое время может снизить ценность денег в разы, а то и на порядки.
Для современного человека инфляция является чем-то естественным и неизбежным. Но так ли это?
Материальная база человеческого общества постоянно совершенствуется, приводя к повышению производительности труда, то-есть к уменьшению количества труда, затрачиваемого на единицу продукции.
Но именно количество вложенного труда определяет реальную ценность товара. А следовательно, повышение производительности должно приводить к систематическому снижению цен.
В сталинском СССР так и было. Но потом начались эксперименты с экономикой и от практики ежегодного снижения цен отказались.
Так от чего же цены постоянно растут? Что происходит?
А происходит то, что является сутью капитализма — отчуждение результатов труда в пользу капитала.
Если вы продали большой хороший дом, а через 20 лет на полученные от продажи деньги можете приобрести только старый покосившийся сарай, то вас банально обокрали. Но сделал это не мелкий воришка, а банковская система — совокупный финансовый капиталист, которого, по понятным причинам, никто в тюрьму не посадит.
Инфляция — это просто один из способов присвоения результатов чужого труда.
Безработица
Капиталист создаёт рабочие места, производит товары и услуги, говорят нам. Но всё это, как уже говорилось выше, не цель, а средство. Цель капиталиста — деньги, прибыль — прирост капитала. Кроме того, всё вышеназванное делает не капиталист, а предприниматель.
В погоне за ростом прибыли капиталист-предприниматель стремится постоянно увеличивать производительность труда. В этом заключается прогрессивная функция капитализма.
Но у роста производительности есть и оборотная сторона — безработица. Ведь, если на новом оборудовании один работник производит столько же, сколько раньше производили 10 человек, а потребительский рынок остался прежним, то 9 из них окажутся не у дел.
«...И наконец агенты выкладывали все начистоту. Аренда больше не оправдывает себя. Один тракторист может заменить двенадцать — четырнадцать фермерских семей. Плати ему жалованье и забирай себе весь урожай. Нам приходится так делать. Мы идем на это неохотно. Но чудовище занемогло. С чудовищем творится что-то неладное.
Вы же загубите землю хлопком.
Мы это знаем. Мы снимем несколько урожаев, пока земля еще не погибла. Потом мы продадим ее. В восточных штатах найдется немало людей, которые захотят купить здесь участок.
Арендаторы поднимали глаза, во взгляде у них была тревога. А что будет с нами? Как же мы прокормим и себя и семью?
Вам придется уехать отсюда. Плуг пройдет прямо по двору.»*
Но для капитала безработица не неизбежное зло, а огромный плюс.
Прибыль капиталиста (Пк) образуется из разницы между стоимостью произведённого товара (Ст) и вложенных средств: стоимости рабочей силы (Срс), сырья (Сс) и амортизации капиталовложений (Скап):
Пк=Ст-(Срс+Сс+Скап). Рассмотрим их по порядку.
Стоимость сырья и амортизации можно уменьшить путём оптимизации. Но это — область предпринимательства и капитализм тут даже не обязателен. Кроме того, конкретная оптимизация рано или поздно станет всеобщей нормой, что приведёт к снижению средней стоимости товара стоимости, а прибыль исчезнет.
Здесь въедливый читатель задаст вопрос: "Что же ты, любезный, недавно нам рассказывал, что несмотря на снижение себестоимости, цены растут, а теперь утверждаешь, что они должны упасть? Сам себе противоречишь."
На самом деле, никакого противоречия здесь нет. При росте номинальной цены реальная стоимость товара вполне может снижаться. Просто, когда вопрос касается инфляции, мы имеем дело не столько с подорожанием товаров, сколько с падением стоимости денег.
Но стоимость и сырья, и капиталовложений напрямую зависит от стоимости рабочей силы, применяемой на других предприятиях.
А значит, чем дешевле обходится капиталисту труд работника, тем больше он сможет оставить себе в виде прибыли. Поэтому, совокупный капиталист органически заинтересован в обнищании народных масс. Люди, привыкшие к высокому уровню жизни, не станут работать за гроши.
И безработица тут, как нельзя кстати.
Допустим, вы пришли наниматься на работу, отстояли многочасовую очередь из таких же претендентов, и наконец, попали к нанимателю. А вам предлагают такие условия, что хватит только на минимальную еду самого низкого качества, да койку на двоих со сменщиком снять. Ну и до сорока вы на этой работе, да с такими условиями, скорее всего, не доживёте.
Какие есть варианты? Можно, конечно, послать этих... и уйти в другое место. Отстоять там очередь и получить аналогичное предложение. Можно принять условия. А можно помереть с голоду.
«В сараях с дырявыми крышами, на мокром сене, женщины, задыхавшиеся от воспаления легких, рожали детей. А старики забивались в углы и умирали там, скорчившись так, что следователи не могли потом расправить их окоченевшие тела. По ночам отчаявшиеся люди смело шли в курятники и уносили с собой кудахтающих кур. Если в них стреляли, они не пускались наутек, а все так же хмуро шагали по воде, а если пуля попадала в цель, устало валились в грязь.
Дождь стих. Поля были залиты водой, отражавшей серое небо, и тихий плеск ее слышался повсюду. Мужчины вышли из сараев, из лачуг. Они присели на корточки, глядя на затопленные поля. Они молчали. И лишь изредка переговаривались между собой.
Работы не будет до весны. До самой весны.
А не будет работы — не будет ни денег, ни хлеба.
Есть у человека лошади — он на них и пашет, и боронят, и сено косит, а когда они стоят без дела, ведь ему и в голову не придет выгнать их из стойла на голодную смерть.
То лошади, — а мы люди.»*
Есть такое очень стандартное и очень глупое возражение: «Ну и не нанимайся. Останется капиталист без работников — сам с голоду сдохнет.».
Фантазировать, конечно, никто не запрещает. Но мы же говорим о безработице.
Безусловно, можно на зло капиталисту околеть от голода под забором, только он об этом даже не узнает. Когда на улице стоит толпа голодных, готовых на любую работу людей, подобные личные демарши заведомо обречены на провал.
В такой ситуации эффекта можно добиться только всеобщей забастовкой, но её ещё надо как-то организовать. Да и кто вам такое разрешит? Полиция, а то и армия быстро разъяснят зарвавшейся черни, где её место.
Или просто какие-нибудь Бдительные, Штурмовики, Черносотенцы — без разницы, под лозунгом «Бей революционеров!» проломят вам черепушку.
Да из тех же безработных за небольшое вознаграждение всегда можно набрать готовых намять вам бока. А полиция прикроет.
Понятно, что капитал, естественным образом порождая безработицу, совершенно не спешит с ней бороться. Если же наблюдается нехватка рабочей силы и местные жители требуют высокой оплаты, можно привезти менее привередливых гастарбайтеров: мексиканцев, таджиков, узбеков...
В итоге, такая политика неизбежно приводит к общему обнищанию масс и снижению уровня здоровья населения.
Кроме того, подобный подход делает менее эффективной экономику государства. Но об этом отдельно.
Обнищание вследствие безработицы приводит к следующему парадоксу.
Неудовлетворённые потребности при избытке ресурсов
Толпы бездомных на улицах с пустующими домами — это не фантастика, а реальность стран с давними капиталистическими традициями.
Безработные не могут позволить себе ни купить, ни снять жильё, а владельцы жилья не могут найти покупателей, или нанимателей из-за отсутствия платёжеспособного спроса.
Есть жильё. Есть нуждающиеся в нём, готовые работать. Но нет работы.
Но какая разница, если капиталист получает дешёвую рабочую силу?
Эй, ты! Что ты тут выращиваешь? Эта земля — частная собственность. Ну и что с того, что она не обрабатывается? У неё есть владелец, а ты не имеешь права здесь находиться.
Вот ещё один штрих к портрету: есть люди, готовые обрабатывать землю и есть неиспользуемая земля. Но это не их земля. И они будут голодать.
«...Поля, расстилающиеся вдоль дорог, были плодородны, а по дорогам ехали голодные люди. Амбары были полны, а дети бедняков росли рахитиками, и на теле у них вздувались гнойники пеллагры. Крупные компании не знали, что черта, отделяющая голод от ярости, еле ощутима. И деньги, которые могли бы пойти на оплату труда, шли на газы, на пулеметы, на шпиков и соглядатаев, на «черные списки», на военную муштру. Люди, как муравьи, расползались по дорогам в поисках работы, в поисках хлеба. И в сознании людей начинала бродить ярость.»*
На сегодняшний день в мире систематически голодает около миллиарда человек. При этом, до 40% произведённого продовольствия просто выбрасывается. И хотя значительная его часть пропадает на уровне домохозяйств (что в значительной степени связано с поведением, порождаемым капиталистической системой), остального с лихвой хватило бы для решения проблемы голода.
«То, над чем трудились корни виноградных лоз и деревьев, надо уничтожать, чтобы цены не падали, — и это грустнее и горше всего. Апельсины целыми вагонами ссыпают на землю. Люди едут за несколько миль, чтобы подобрать выброшенные фрукты, но это совершенно недопустимо! Кто же будет платить за апельсины по двадцать центов дюжина, если можно съездить за город и получить их даром? И апельсинные горы заливают керосином из шланга, а те, кто это делает, ненавидят самих себя за такое преступление, ненавидят людей, которые приезжают подбирать фрукты. Миллионы голодных нуждаются во фруктах, а золотистые горы поливают керосином.
И над страной встает запах гниения.
Жгите кофе в пароходных топках. Жгите кукурузу вместо дров — она горит жарко. Сбрасывайте картофель в реки и ставьте охрану вдоль берега, не то голодные все выловят. Режьте свиней и зарывайте туши в землю, и пусть земля пропитается гнилью.
Это преступление, которому нет имени. Это горе, которое не измерить никакими слезами. Это поражение, которое повергает в прах все наши успехи. Плодородная земля, прямые ряды деревьев, крепкие стволы и сочные фрукты. А дети, умирающие от пеллагры, должны умереть, потому что апельсины не приносят прибыли. И следователи должны выдавать справки: смерть в результате недоедания, потому что пища должна гнить, потому что ее гноят намеренно.
Люди приходят с сетями вылавливать картофель из реки, но охрана гонит их прочь; они приезжают в дребезжащих автомобилях за выброшенными апельсинами, но керосин уже сделал свое дело. И они стоят в оцепенении и смотрят на проплывающий мимо картофель, слышат визг свиней, которых режут и засыпают известью в канавах, смотрят на апельсинные горы, по которым съезжают вниз оползни зловонной жижи; и в глазах людей поражение; в глазах голодных зреет гнев. В душах людей наливаются и зреют гроздья гнева — тяжелые гроздья, и дозревать им теперь уже недолго.»*
И то же самое с другими товарами: машины, одежда, электроника — без разницы. Каждый кусок капитала хочет захватить большую долю рынка и старается произвести всё больше и больше. Все вместе они производят больше, чем возможно продать, и товар уничтожается.
Но уровень перепроизводства нарастает, а покупательная способность населения падает. И однажды наступает глобальный кризис перепроизводства.
Монополизация и рост цен
Можно уменьшить затраты, но ещё лучше — поднять стоимость.
В условиях жёсткой конкуренции это весьма затруднительно. Но на помощь приходит монополизация.
Конкуренция и поглощение более слабых участников рынка более сильными — неотъемлемые составляющие капитализма. Это даже его защитники утверждают.
Следовательно, монополизация неизбежна. Рано или поздно останется только один.
И вот тогда...
Тогда цены начинают расти, как на дрожжах. А куда вы денетесь? Купите. Альтернатив нет.
Но зачем ждать, бодаться, терять прибыль, рисковать? Можно ускорить процесс: задействовать административный ресурс, или криминал; санкции, или армию — для каждого уровня свой набор вариантов. Как насчёт, уже знакомого нам, картельного сговора? Шикарный вариант! Разорить конкурентов, создав невозможные условия.
«И вскоре крупные собственники и компании изобрели новый метод. Крупный собственник покупал консервный завод. Когда персики и груши созревали, он сбивал цену на фрукты ниже себестоимости. И, будучи владельцем консервного завода, он брал фрукты по низкой цене, а цену на консервы взвинчивал, и прибыль оставалась у него в кармане. А мелкие фермеры, у которых не было консервных заводов, теряли свои фермы, и эти фермы переходили в руки крупных собственников, банков и компаний, у которых консервные заводы были. И мелких ферм становилось все меньше и меньше. Мелкие фермеры перебирались в города и скоро истощали свои кредиты, истощали терпение своих друзей, своих родственников. А потом и они выезжали на дорогу. И все дороги были забиты людьми, жаждущими работы, готовыми пойти ради нее на все.»*
С монополиями, конечно, пытаются бороться разными костылями, типа антимонопольных служб...
Я имел дело с такой структурой и прекрасно знаю, в чьих интересах предпочитают работать её сотрудники. И это в современной России, где разгулявшийся в 90-х капитал изрядно по-прижат.
Но так не может быть всегда.
Монополизация рынка, в свою очередь, приводит к следующему парадоксу.
Отказ от прогресса
Монополист совершенно не заинтересован в модернизации и рационализации. Ведь, они связаны с рисками и неизбежными затратами.
А зачем это нужно? Можно просто поднять цену, никуда не денутся.
Монопольное повышение стоимости, в свою очередь, тормозит развитие зависимых отраслей.
Так, в начале ХХ в. в России активный рост промышленности был придушен поднятием цен на уголь и металлы. Контролирующие отрасль монополисты, не только не стали наращивать производство столь необходимого сырья, но стали его сокращать, дабы получить максимальный рост цен и наибольшую прибыль, параллельно через лоббистов в структурах власти заблокировав снижение ввозных пошлин на аналогичную продукцию.
Впрочем, монополизация затронула не только сырьевой сектор.
Одним из методов господства монополий на рынке было сдерживание объёмов производства и повышение цен на рынке сбыта данной продукции. Так, синдикат «Продамет» ввёл в практику выплату премий тем предприятиям, которые не полностью выполнили определённую им квоту производства продукции металлургии. Если же квота превышалась, то с предприятия взимался штраф. В результате в 1911 г. заводы Южного промышленного района, входившие в синдикат, сократили производство рельсов на 20%, подняв при этом цены на 40%.
Допустим, у нас есть большой монопольный бизнес, приносящий стабильный доход. И вдруг появляется более совершенная система, которая скоро сделает нашу систему морально устаревшей и не конкурентоспособной.
Модернизировать свой бизнес нам не резон: рискованно и затратно. Но и такая конкуренция совершенно не нужна.
Что мы будем делать? Да просто придушим этих новаторов любыми доступными способами.
Как говорил один знакомый предприниматель: "Вот есть нас в городе - семь крупных игроков. Мы между собой договорились и спокойно работаем. А если появляется кто-то новый, дружно начинаем его гнобить."
То-есть, мы видим, что капитализм, начинаясь с предпринимательства и стремления к развитию, в конечном итоге, становится его врагом. Мы видим, что система, которая в идеалистической теории должна саморегулироваться и давать развитие и всеобщее процветание, закономерно и неизбежно приводит к экономическому диктату со стороны абсолютного меньшинства.
Монополист более не заинтересован в развитии и повышении качества. Он — абсолютный хозяин, и все вокруг — его рабы.
Но, ведь, не к этому стремится большинство людей. Даже, если некоторые из них, по-наивности, и являются сторонниками капитализма.
Вместо заключения
«С земли согнали одного фермера, одну семью; вот его дряхлая машина со скрипом ползет по шоссе на Запад. Я лишился земли, моей землей завладел трактор. Я один, я не знаю, что делать. А ночью эта семья останавливается у придорожной канавы, и к ее становищу подъезжает другая семья, и палаток уже не одна, а две. Двое мужчин присаживаются на корточки поговорить, а женщины и дети стоят и слушают. Вы, кому ненавистны перемены, кто страшится революций, смотрите: вот точка, в которой пересекаются человеческие жизни. Разъедините этих двоих мужчин; заставьте их ненавидеть, бояться друг друга, не доверять друг другу. Ведь здесь начинается то, что внушает вам страх. Здесь это в зародыше. Ибо в формулу «я лишился своей земли» вносится поправка; клетка делится, и из этого деления возникает то, что вам ненавистно: «Мы лишились нашей земли». Вот где таится опасность, ибо двое уже не так одиноки, как один. И из этого первого «мы» возникает нечто еще более опасное: «У меня есть немного хлеба» плюс «у меня его совсем нет». И если в сумме получается «у нас есть немного хлеба», значит, все стало на свое место и движение получило направленность. Теперь остается сделать несложное умножение, и эта земля, этот трактор — наши. Двое мужчин, присевших на корточки у маленького костра, мясо в котелке, молчаливые женщины с застывшим взглядом; позади них ребятишки, жадно вслушивающиеся в непонятные речи. Надвигается ночь. Малыш простудился. Вот, возьми одеяло. Оно шерстяное. Осталось еще от матери. Возьми, накрой им ребенка. Вот что надо бомбить. Вот где начинается переход от «я» к «мы».
Если б вам, владельцам жизненных благ, удалось понять это, вы смогли бы удержаться на поверхности. Если б вам удалось отделить причины от следствий, если бы нам удалось понять, что Пэйн, Маркс, Джефферсон, Ленин были следствием, а не причиной, вы смогли бы уцелеть. Но вы не понимаете этого. Ибо собственничество сковывает ваше «я» и навсегда отгораживает его от «мы».»*
* - Джон Стейнбек, «Гроздья гнева»
P. S.
Большинство цитат в статье взято из одного произведения вовсе не потому, что это — единственная книга, которую автор прочитал в своей жизни, как кто-то мог подумать.
Просто, в силу своего содержания, роман «Гроздья гнева» прекрасно подходит для цитирования в статьях подобной тематики.
К тому же, он ценен не только тем, что является одним из лучших произведений мировой литературы, но и тем, что в яркой художественной форме, но на реальном историческом примере показывает звериную суть капитализма, которую от нас так усиленно пытаются скрыть. И я очень рекомендую всем ознакомиться с этим замечательным произведением.
Сальвадор Сужденьев