В моей детской комнате не было ни одной сломанной игрушки. Все книги стояли по размеру, тетради были подписаны каллиграфическим почерком, а дневник пестрел пятерками, выведенными красной ручкой. По вечерам я засыпала под звуки Моцарта – мама читала, что это развивает интеллект. Я была идеальным ребенком. И это медленно убивало меня.
Первое воспоминание о несоответствии пришло в шесть лет. На утреннике в детском саду я забыла слова стихотворения. Всего одну строчку. Музыка играла, воспитательница беззвучно шевелила губами, пытаясь подсказать, а я стояла, чувствуя, как немеют ноги и холодеет спина. В тот вечер мама не ругала меня. Она просто смотрела с таким разочарованием, что я поклялась себе больше никогда не ошибаться.
К девяти годам у меня было расписание плотнее, чем у министра. Школа, английский, фортепиано, плавание, рисование. Мама говорила, что разностороннее развитие – ключ к успешному будущему. Я не спорила. Даже когда засыпала над учебниками, даже когда руки дрожали от усталости на уроках музыки. "Ты же сможешь, ты же умница", – говорила она, и я кивала. Умницы не жалуются.
В классе меня ставили в пример. "Посмотрите на Аню, она всегда готова к уроку". "Вот бы все были такими ответственными, как Аня". Я улыбалась и опускала глаза. Никто не видел, как я плакала в туалете после контрольных, боясь получить четверку. Четверка – это почти провал. А провалы не для идеальных детей.
Помню день, когда я заняла второе место на олимпиаде по математике. Папа тогда впервые пришел на награждение. Он стоял в последнем ряду актового зала, высокий, в строгом костюме. Когда объявили результаты, я увидела, как он развернулся и вышел, не дождавшись церемонии. Дома он сказал только: "Надо было лучше готовиться". Я кивнула и ушла в свою комнату. Серебряная медаль отправилась в дальний ящик стола – смотреть на нее было стыдно.
В тринадцать я начала просыпаться по ночам от панических атак. Сердце колотилось, руки тряслись, а в голове крутилась одна мысль: "Я не справлюсь. Я всех подведу". Школьный психолог сказала маме, что мне нужно снизить нагрузку. Мама сменила психолога.
Внешне я оставалась безупречной. Первая ученица, победительница конкурсов, гордость школы. Я научилась улыбаться так, что никто не замечал темных кругов под глазами. Научилась говорить то, что от меня хотели услышать. "Нет, что вы, мне совсем не трудно". "Конечно, я все успеваю". "Да, мне очень нравится заниматься музыкой".
Страх ошибки стал моим постоянным спутником. Я проверяла домашние задания по три раза, переписывала конспекты, если находила помарку, репетировала ответы у доски перед зеркалом. Любое несовершенство вызывало приступ тошноты и головокружения.
Родители гордились мной. Их дочь – пример для подражания, будущее светило науки, надежда семьи. На стенах копились грамоты, в шкафу теснились кубки. А внутри меня росла пустота – черная дыра, поглощающая все чувства, кроме страха разочаровать.
В пятнадцать я встретила Марину. Она пришла в наш класс посреди учебного года – растрепанная, громкая, с зелеными прядями в волосах. Садилась на последнюю парту, рисовала в тетрадях драконов вместо правил грамматики и смеялась так заразительно, что даже самые строгие учителя не могли сдержать улыбку. Она получала тройки и совершенно этого не стыдилась. "Зато я знаю, чего хочу", – говорила она, показывая свои рисунки. Я смотрела на нее и чувствовала что-то похожее на зависть.
Однажды Марина застала меня в школьном туалете после контрольной по химии. Я сидела на подоконнике, пытаясь справиться с приступом паники. Девяносто восемь баллов из ста. Почти идеально. Почти. Но "почти" – это провал.
"Знаешь, что самое крутое в неидеальности?" – спросила она, протягивая мне бутылку воды. "В ней есть свобода. Свобода быть собой, свобода ошибаться, свобода жить".
В тот день мы прогуляли последний урок. Впервые в моей жизни. Мы сидели в маленькой кофейне, и Марина рассказывала о своих мечтах – стать художником-иллюстратором, путешествовать, рисовать книги. Её глаза горели, когда она говорила об этом. А я вдруг поняла, что не помню, когда в последний раз чего-то по-настоящему хотела. Не для родителей, не для учителей – для себя.
"А о чем мечтаешь ты?" – спросила Марина. Я открыла рот и... замолчала. В голове было пусто. Медицинский? Экономический? Юридический? Это были не мечты – это были варианты, одобренные родителями.
Дома меня ждал скандал. Прогул, испорченная успеваемость, дурная компания. Я стояла на кухне, слушая привычные упреки, и вдруг услышала свой голос: "А вы спросили хоть раз, чего хочу я?"
Мама осеклась на полуслове. Папа опустил газету. А я продолжала говорить – сбивчиво, путано, со слезами. О бессонных ночах над учебниками. О страхе сделать ошибку. О том, как меня тошнит перед каждой контрольной. О том, что я не помню, когда в последний раз чувствовала себя счастливой.
"Но мы же хотели как лучше", – растерянно сказала мама. "Мы гордимся тобой", – добавил папа. "А я себя ненавижу", – ответила я и ушла в свою идеальную комнату.
Следующие полгода были похожи на землетрясение. Я начала ходить к психологу – на этот раз по своему выбору. Узнала, что перфекционизм – это не достоинство, а невроз. Что панические атаки в шестнадцать – это не норма. Что родительская любовь не должна быть обусловлена пятерками и победами в олимпиадах.
Помню день, когда я получила первую четверку после нашего разговора. Руки дрожали, когда я показывала дневник маме. Она посмотрела на оценку, потом на меня и просто обняла. Молча. И что-то внутри меня начало оттаивать.
Я не бросила учебу и не стала троечницей. Но я начала учиться чему-то более важному – быть живым человеком, а не идеальной куклой. Разрешила себе злиться, огорчаться, ошибаться. Начала рисовать – просто потому, что мне это нравится, даже если получается не очень. Записалась в театральную студию – потому что всегда об этом мечтала, но боялась признаться.
Родителям было сложно. Они не понимали, почему я вдруг отказалась от музыкальной школы после восьми лет обучения. Почему перестала участвовать во всех олимпиадах подряд. Почему все чаще говорю "нет" и "не хочу". Но они учились – так же, как и я.
Сейчас мне двадцать пять. Я не стала ни врачом, ни юристом, ни экономистом. Я детский психолог. Помогаю другим детям не проходить через то, через что прошла сама. И когда ко мне приводят очередного "идеального" ребенка с безупречными оценками и погасшими глазами, я вспоминаю себя в том школьном туалете.
Я все еще борюсь с перфекционизмом. Иногда просыпаюсь в холодном поту от страха сделать что-то не так. Иногда старые привычки берут верх, и я начинаю проверять отчеты по десять раз. Но теперь я знаю – быть живым важнее, чем быть идеальным.
А Марина? Она стала иллюстратором детских книг. Иногда присылает мне свои работы – яркие, немного неаккуратные, полные жизни. Как она сама. В последний раз она нарисовала девочку, выпускающую из клетки стаю разноцветных птиц. "Это ты", – написала она. И я улыбнулась, глядя на птиц, летящих к свободе. Неидеально ровных. Живых.