Деннис Клег – главный герой кинофильма Дэвида Кроненберга «Паук» 2002 года (снят по одноименной книге и сценарию Патрика Макграта), большую часть своей жизни провел в психиатрической больнице в Гэндерхилле (Канада). После 20-летнего пребывания в ней, его переводят в реабилитационный пансионат восточной захолустной окраины Лондона – места весьма значимого для анализа его истории, поскольку именно там прошло его детство и развернулась драма жизни, приведшая к серьезной психической травме в возрасте 12-13 лет. Первую половину дня он проводит в пансионате, делая записи о своем прошлом в тайном дневнике, который он старательно прячет в укромных местах от управляющей миссис Уилкинсон. Вторую часть дня Деннис проводит, сидя на скамейке в укромном месте, с которой хорошо виден газовый завод, напоминающий ему об отце, пытается выстроить рациональную конструкцию детских воспоминаний, связанных с травмой. Повествование ведется от первого лица, и зачастую крайне сложно различить, где происходят реальные действия, а где воображаемые.
«Меня зовут Деннис, но мать всегда называла меня Паучком». На нём поношенная, надетая в несколько слоев, мешковатая одежда, «кажется, что я бесплотен, что материя облегает лишь какое-то представление о человеке, а сам человек, голый, находится где-то в другом месте». Говорит неразборчиво, ходит очень медленно,«я забыл, как это делается, у меня ничего не получается машинально. Самые простые действия — еда, одевание, хождение в туалет — иногда оказываются почти непреодолимой трудностью не потому, что у меня есть какие-то физические недостатки, дело в том, что я утратил живое, приятное ощущение бытия-в-теле, которым некогда обладал; связь мозга с конечностями — тонкий механизм, и у меня она часто разлаживается. Чем больше погружаюсь я в воспоминания об отце, тем чаще это случается». Очевидно, что вернувшись в место трагедии, у Денниса запускается хаотичная череда травмирующих воспоминаний, которые мгновенно его преобразуют: «стоит мне взглянуть снизу на знакомый виадук, знакомый вид реки в сумерках, газовый завод, а мои воспоминания имеют манеру оживать при виде этого, разрушать временной барьер между тогда и теперь, создавать своего рода смешение прошлого с настоящим, и я прихожу в замешательство, забываю, настолько эти воспоминания будоражащи и ярки, что я — это я, волочащее ноги паукообразное существо, а не мечтательный двенадцатилетний мальчик». У Денниса нет репрезентации себя как уже взрослого мужчины.
Ежедневные записи в дневнике – это его собственные рациональные конструкции воспоминаний той жуткой осени и зимы его тринадцатого года жизни – мешанины отрывочных впечатлений, которые он складывал, словно осколки разбитого стекла, один к другому, пока картина не стала полной.
Описание места его детства рисует тягостную картину: гнетущее небо, затянутое дождевыми тучами, узкие улицы, мрачные, убогие, грязные домишки с узкими задними дворами жались друг к другу — уборные были снаружи, от стены к стене тянулись бельевые веревки, дворы выходили задней стороной на узкие переулки, где бродячие кошки рылись в мусорных ящиках: «я помню все узким... Лондон моего детства был унылым, настоящей густой паутиной узких улочек с мрачными домами». Описание его дома также наводит на ассоциации с паучьим гнездом: все комнаты были маленькими, тесными, с низкими потолками; обои в спальнях не менялись так долго, что отсырели, стали облезать, покрылись пятнами; эти большие, расплывающиеся пятна, пахнувшие заплесневелой штукатуркой, образовывали на цветочном узоре причудливые фигуры и пробуждали в его детском воображении множество фантастических ужасов, ставших в том числе, сюжетом его главных ночных кошмаров о ведьме.
Деннис рос одиноким и замкнутым мальчиком-паучком: «друзей у меня не было, я не хотел никаких друзей, не переваривал одноклассников, и со временем они перестали меня замечать. Те дни мне до сих пор вспоминаются с дрожью. Всем было наплевать».
Отец Денниса был водопроводчиком, человеком гневливым, грубым, эмоционально скупым. Гнева он не выказывал больше ни перед кем, кроме как перед сыном и женой. Отец считал, что родные матери презирают его. Тогда мало семей жило в собственных домах, и должно быть, соседи им завидовали; возможно, этим и объясняется странная обособленность родителей Денниса среди многочисленных обитателей этих улиц и переулков. У отца был свой огородный участок с сараем: для него этот клочок земли представлял собой не просто источник свежих овощей, он служил ему неким прибежищем, духовной отдушиной. Участок в буквальном смысле являлся духовным стержнем, изюминкой жизни, во всем прочем скучной, серой, лишенной привязанностей. Вечерами отец часто крепко выпивал в баре «Собака и нищий»: «отец оборачивался ко мне, с губы его свисала сигарета, а в глазах была лишь та холодная ненависть, что возникала при каждом напоминании о доме и семье, к которым он должен вернуться из этого убежища от забот. Никто, кроме меня, не знал, какую сильную, лютую ненависть он питал ко мне в эту минуту, и я убегал со всех ног. Я не мог сказать матери, как неприятно мне ходить в «Собаку», передавать ее сообщения, потому что отец умело маскировал свои чувства, и она рассмеялась бы, услышав мои объяснения того, что происходило в действительности. Выпивка только ухудшала положение дел, лишала его сдержанности, — ужин превращался в ад». Зачастую отец доводил мать до слез, оскорблял ее с лютой ненавистью: «как я ненавидел тогда отца! Убил бы его, будь это в моих силах, — нрав у этого человека был гнусным, нутро омертвелым, гнилым, смердящим, безжизненным. Мое презрение к нему не знало границ!».
«Когда все начало разлаживаться? Когда начало гибнуть? Какое-то время мы были счастливы; думаю, распад шел постепенно, под воздействием бедности, однообразия жизни и беспросветной, тягостной неприглядности тех узких улиц и переулков. Пьянство тоже сыграло свою роль, как и характер отца, его изначально низменная натура, какая-то омертвелость, которая была в нем и со временем передалась мне и матери, будто заразная болезнь».
Если к фигуре отца прослеживается достаточно определенное ненавистное отношение, то описание матери Денниса оказывается весьма неоднозначным, что находит свое объяснение в психоаналитической теории. Дело в том, что на протяжении всего кинофильма/ книги, мы имеем дело не с объективной, а с психической реальностью самого Денниса, в которой фигура матери была расщеплена на два образа: хороший(мать-Мадонна, убитая ненавистным похотливым отцом на огородном участке-месте его свободы) и плохой (шлюха, блудница Хилда, бесцеремонно заменившая убитую хорошую мать). Образ хорошей матери был идеализирован: она была худощавой, изящной, с мальчишеской асексуальной фигурой, очень тихой, терпеливой, никогда не становилась ни крикливой, ни злобной, не превращалась в мегеру, как большинство женщин на Китченер-стрит; мягкость ее характера сохранялась вопреки всему: «моя мать определенно была иной. Она происходила из лучшей семьи, чем отец, любила книги, искусство, музыку; поощряла мое чтение и в те долгие вечера, когда мы сидели на кухне, пока отец где-то пьянствовал, вызывала меня на разговоры, побуждала высказываться, делиться мыслями и фантазиями». Хорошая мать рассказывала о трудолюбивых пауках, как она наблюдала за ними. В своем рассказе мать акцентировала внимание на шелковистом мешочке с яйцами паучихи. Паучиха всю ночь не знала отдыха, испускала из себя этот шелк, чтобы сплести мешочек и покров для него, защищающий от холода и влаги: «и представь себе, Паучок, как безукоризненна ее работа! Каждая нить точно на своем месте! Но больше всего нравился мне конец рассказа. Я спрашивал, что происходит с паучихой. Мать вздыхала. Закончив дело, паучиха уползает в норку, ни разу не оглянувшись. Ее задача выполнена, шелка больше нет, она вся иссохшая, опустошенная. Уползает и умирает». Учитывая то, что при этом мать вязала, неизбежно приходит идея о том, что паучиха была метафорой самой матери, которая после рождения Денниса, психически покинула его, обратив всё свое либидо на отца. Это, впоследствии, привело к расщеплению образа матери на два диаметрально противоположных: плохая и хорошая мать, а к 12 годам это расщепление трансформировалось в синдром Капгра (синдром неузнавания/ бред ложного узнавания/ синдром отрицательного двойника) – психопатологическое расстройство, при котором больной убежден, что кто-то из его окружения заменен двойником. И так объясняется и появление в нарративе Денниса Хилды.
Хилда – это образ плохой матери, шлюхи, блудницы – полной противоположности хорошей матери. Она примитивная, вульгарная, «мясистая, с округлыми формами», с ней связано запретное вытесненное сексуальное желание обладания матерью: «великолепной женщиной она оказалась, задорной, полногрудой, белокожей, прямо-таки загляденьем! Запах Хилды – этот тоже был женским, но запахом Хилды, теплым, плотским, с примесью крепких духов и шедшими из шкафа испарениями от шубы, от пропитанного туманом меха. Пахло также ее ногами, и в целом создавалось впечатление самки какого-то крупного животного, не особенно чистой, возможно, опасной». Здесь в полной мере реализуется подростковый вуайеризм: «для меня самым мучительным было видеть, как одежду матери носит какая-то проститутка. Дело заключалось в ежедневном зрелище того, что происходило с платьями, когда Хилда натягивала их, платья туго облегали ее и приобретали вызывающий вид. Я начал наблюдать за ней, она вызывала у меня какое-то беспокойное жгучее любопытство». Всё это наполнено физическим соблазном для Денниса. Он начинает следить за ней, подмечая детали: «я часто следовал за ней, когда она ходила за покупками, или вечерами, когда она надевала свою поношенную шубу и шла, цокая каблуками, с помадой матери на губах, в белье матери на теле, с мужем матери под руку… наблюдал за Хилдой, когда она выходила справлять нужду, видел ее со спущенными трусиками и задранным платьем, не касавшуюся задом стульчака; потом, подтеревшись, она доставала косметичку и наскоро прихорашивалась пудрой и губной помадой матери. Я наблюдал за ней, словно за экзотичным диким животным, со смесью восхищения, страха и с удивлением, что такая форма жизни может существовать. Она была некой природной силой, так я воспринимал ее в то время». Следил Деннис (реально и в своих фантазиях) и за совокуплением отца и Хилды. В книге особенно заостренно внимание на описании пениса отца и соитии. Тем не менее, сам Деннис объяснял этот возросший сексуальный интерес к Хилде идентификацией с отцом: «отец стал все чаще овладевать моими поступками и мыслями, и Паучок был не в силах этому помешать. Это отец стал потихоньку заходить в комнату Хилды ночью и днем, когда бывал в доме, это он искоса, тайком наблюдал за ней и всегда отводил взгляд, когда она это замечала. Стал следить, когда она пойдет в туалет или в ванную, и пытался увидеть ее в замочную скважину».
Недоступность реальной любящей матери, внутренняя затопленность подавленной агрессией, привела к символическому убийству «хорошей матери» в психической реальности Денниса, и сделано это было фигурой ненавистного отца (негативная проекция). В киноленте это еще драматично показано, как Деннис припадал земле, в которой якобы была зарыта убитая мать. Только он знал, что случилось на самом деле. «Теперь мать жила только во мне, вот к какому выводу я пришел, и этот вывод значительно усилил мое упорство, я интуитивно сознавал, что если она умрет во мне, то умрет навеки». Это также привело и к переменам в самом Деннисе: ранее он был тихим, одиноким, задумчивым, изредка получавшим порку от отца, но «после убийства матери я был совсем одинок и без ее любви, влияния, просто присутствия поплыл по течению. И потому из хорошего стал плохим».
Довольно интересным представляется и это наблюдение: «со временем я разработал систему раздвоенного сознания. Открытой его частью пользовался при других в доме, закрытой — наедине с собой. Мать жила только в закрытой; я научился мастерски перемещаться из одной части в другую, и это как будто бы облегчало существование. Подлинная моя жизнь протекала в закрытой части, но, чтобы там все оставалось в целости и сохранности, чтобы оберегать ее, как помидоры в теплице, приходилось пользоваться открытой. Поэтому, спускаясь вниз, я ел, говорил, действовал и в их глазах был собой; что они видят лишь теплицу, знал только сам. «Я» находилось в закрытой части, там жил Паучок, в открытой был Деннис».Деннис расщепился и сам на хорошего (Паучка в своей комнате-гнезде в симбиозе со своей матерью, изолированный от внешнего мира) и плохого (которого наказывает отец в чулане). «Скверно то, что ради сохранения жизни я вынужден прятаться в центре этих кругов с радиальными нитями, образующими отсеки — участки! — где нет ничего живого, только плавают тени, перья, угольная пыль и дохлые мухи, всюду чувствуется запах газа, и больше там ничего — только эти вонючие норки, которые я создал для спасения Паучка от штормов и бурь мира. Что это за жизнь, способная существовать только в центре этой неровной, напоминающей колесо структуры пустых ячеек?».
Денниса охватывает страх уничтожения собственным отцом и Хилдой, рождается замысел ее убийства через нитку, протянутую к ручке газовой плиты (словно паук выпускает свои нити, оплетая пространство, из которого более не выбраться мухе-Хилде). На фоне депривации сна, его сопровождают галлюцинации: «однажды, когда подергивал нитку, пытаясь его повернуть, я почувствовал, что рот заполнился крохотными птичками, раздавил их зубами, потом их перья, кровь и размельченные кости стали меня душить, я рыгал, рыгал, но изо рта ничего не появлялось. В другой раз нашел у канала бутылку молока, в ней был гниющий труп человека, которого мой отец убил накануне ночью, я открыл бутылку и выпил молоко. Потом нашел младенца с отверстием в темени и высасывал у него все из головы, пока его личико не сморщилось, как пустая резиновая маска. Впоследствии я припомнил, что так пауки пожирают насекомых». Идентификация себя как паука становится все более масштабной.
Деннис не способен отделить свое желание или свой фантазм от внешнего восприятия, имеющего для него такое же значение. Обычно он приходит к глубинному смешению реального и фантазматического, внутреннего и внешнего, объективного и субъективного опыта, который на этой промежуточной стадии точно не разделен. Этим объясняется особое богатство клинических форм галлюцинаторных и бредовых проявлений. Так, например, паранойяльный страх уничтожения реализуется в воспоминании-галлюцинации: «отец вошел и стиснул гаечным ключом мой череп, когда я проснулся, голова у меня была грушевидной формы; это требовалось для того, чтобы она вошла в мешок, который они приготовили, чтобы убить меня в нем. С каждым днем они становились все голоднее, голоднее, и я понимал, что мой час вскоре настанет. Когда Хилда смотрела на меня, изо рта у нее шла слюна и стекала по первобытному подбородку. Отец не так явно демонстрировал свой аппетит, он постоянно наблюдал за мной искоса. Я заметил, что руки его уже походили на лапы. Смертоносность и зверство: у меня не было названия для таких созданий».
Редкие эпизоды сна сопровождались кошмарами, связанными с образом отвратительной, сгорбленной ночной ведьмы с ужасной кожной болезнью. Примечательно то, что Деннис не помнил, как убил собственную мать и что произошло с ним дальше. Это событие ему взрослому было доступно лишь как воспоминание о сне. Он стоял на пыльной дороге, тянущейся прямой линией к далекому плоскому горизонту, в ландшафте не было ничего, кроме ограждения из белых столбиков, тянувшегося на высоте лодыжки вдоль дороги. Пошел по ней, упал в труп цыпленка и не мог выбраться из его костей. Потом из стены вылезла ночная ведьма, просунула пальцы между костями, пытаясь добраться до него, и шипела при этом: «Паучок! Паучок!». Тут он увидел, что совсем голый и покрыт каким-то мягким черным грибком. Почесался, отчего началось мочеиспускание, вслед за этим тут же полил дождь, он так громко барабанил в окно, что Паучок проснулся и ощутил в комнате запах газа. Вся перспектива исказилась, линии пола и потолка, казалось, шли в разных направлениях, дверь находилась очень далеко от кровати, однако стены по обе стороны от него так сблизились, что комната походила на узкий проход между домами. На полу стояли коробки с мухами, Паучок возился с ними перед тем, как заснуть, поэтому слез с кровати, стал снимать мух с булавок и отправлять в рот. Запах газа все усиливался, и это вызвало у него смех, как ни странно, когда смеялся, он ничего не чувствовал. Потом через несколько минут его затошнило, внезапно возникло ошеломляющее чувство вины и безысходного отчаяния. Он подошел к окну, открыл его и высунулся на дождь, вялый, как тряпичная кукла, потом тошнота прошла, и он начал смеяться снова, но внутри опять было только какое-то мертвое ощущение. Раньше он подоткнул одеяло под дверь; послышалось, как она распахнулась от толчка, и потом его полутащили-полунесли вниз по лестнице, затем через парадную дверь под дождь. Паучок заметил, что обмочился. Он уставился на распахнутую дверь дома номер двадцать семь и увидел, что отец, шатаясь, выходит спиной вперед, таща за собой Хилду, это снова вызвало у него смех и вместе с тем какое-то смутное недоумение. Потом он заметил, что соседи стоят маленькими группами на тротуаре под дождем, и сразу же понял, что живых среди них нет, что все они призраки. После этого он вспомнил какой-то черный автомобиль с включенными фарами и как дождь косо падал в их лучах, была там и «скорая помощь» с красным крестом на кузове. Помнил, как Хилду (в фильме показана «хорошая мать») положили на носилки, накрыли простыней, и это снова вызвало у него смех, но все же он испытывал недоумение и смутно сознавал, что произошла какая-то ошибка. Словно здесь была безуспешная попытка собрать два образа в единый, но превалирующим образом была именно Хилда, прорвавшаяся в начале в сновидение через образ ведьмы из стены, а затем в устойчиво закрепившейся ассоциации запаха газа и последующей сцены смерти.
Проживание Денниса в пансионате сопровождалось периодическими обонятельными галлюцинациями навязчивого запаха газа (а зная историю убийства матери, становится понятным, почему был запах именно газа), источником которого было тело самого Денниса: «запах шел из меня, из моего тела». Постояльцы пансионата также воспринимаются Деннисом неадекватно как мертвые души, а управляющая миссис Уилкинсон постепенно трансформируется в Хилду, обретая и ее внешность, имя и фамилию. Нарастают и слуховые галлюцинации: «запах газа не проходил до рассвета. Разумеется, я достал тетрадь и, думаю, только она спасла меня от того, чтобы причинить вред себе или еще кому-то. Твари на чердаке изобрели новую стратегию: я, конечно, не гасил свет всю ночь, лампочка, как обычно, потрескивала на меня, и я не обращал на нее внимания — пока треск вдруг не стал громким, как на Китченер-стрит в ту ночь, которую я описывал, только теперь его сменили голоса, они тянули монотонный напев: УБЕЙ её, убей её, убей её, убей её, УБЕЙ её, убей её, убей её, убей её». Деннис оборачивает руки и ноги новыми газетами – все больше требуется слоев, чтобы отгородиться от внешнего мира: «мертвые души входят, шаркая, я пью чай без молока, с большим количеством сахара. Сегодня не ем, потому что кишки обвиты вокруг позвоночника, но чай пью, он вымывает пауков. Мне уже не раз приходило в голову, что я мертв — червь и пауки в моем теле как будто говорят об этом, усыхание жизненно важных органов, запах гниения, постоянно сочащийся теперь из моей оболочки, — разве это не признаки смерти?».
Деннис вдруг осознает мысленную речь, не свою: «всё, чего я касаюсь, гибнет. Если любишь меня, ты погибнешь. Если я коснусь тебя, погибнешь. Все, что я люблю, гибнет». Я остановился. Чья это мысленная речь? Отцовская». Так отец впервые обнаружился в Деннисе. Он отправляется в «Собаку»: «я привалился к стойке, поставив ногу на перекладину, как всегда, делал отец. Он снова обнаруживался во мне, и воспрепятствовать этому я был не в силах. Эрни Рэтклифф держался неприветливо, его лицо тоже раскалывается, когда он подходит близко, и мне приходит в голову, что он мертв и либо призрак, либо зомби, как я.
— Она отравилась газом, — сказал старик, глядя на моего отца.
— У себя на кухне. Славная была женщина. Хилда звали ее, Хилда Клег, ее парнишка открыл газ.
Старик дрожащей рукой поднял кружку. Впился в моего отца взглядом слезящихся глаз и прошептал:
— Была уже мертвой, когда Хорес подошел к ней!».
Полное отождествление Хилды-плохой матери и управляющей пансионатом, приводят его к необходимости воспроизвести вновь убийственный паттерн. «Что ты сделал?» – вопрос застигнутой врасплох миссии Уилкинсон возвращает Денниса в реальность. История зациклилась. Осознание убийства собственной матери не переживаемо, и психика вновь спасается ранее избранным путем психоза.
Заключение
На основании выше изложенного можно сделать вывод, что Деннис в своем психосексуальном развитии остался на параноидно-шизоидной позиции, что привело к формированию психотической структуры. На протяжении всего нарратива мы видим, как атакуются и разрываются связи между собой и объектом, внутренним и внешним, и между различными частями себя, например, связь между функциями чувства и мысли. В свою очередь, объектами чрезвычайно завистливых атак становятся связи между другими объектами, поскольку Деннис чувствует свою неспособность к установлению связи и особенно ревнив к способности других к установлению связей. Разумеется, чем больше он атакует связи между объектами, которые он интернализирует, тем меньше он способен к установлению связи и тем более завистливым он становится. Связи, которые он ощущает между объектами, немедленно сексуализируются. Многие аналитики, имеющие дело с шизофрениками, убеждены, что любой шизоидный ребенок имеет почти зрелые генитальные фантазии и ощущения, почти зрелые сексуальные зависть и ревность. При этом, эдипов комплекс остается на оральном уровне и характеризуется не ревностью, а сильной завистью к родительским взаимоотношениям.
Деннис – шизоидный ребенок, живет в некоем мире, сильно отличающемся от мира любого нормального ребенка. Его органы перцепции повреждены, он ощущает себя окруженным дезинтегрированными враждебными объектами, его связи с действительностью либо разорваны, либо очень болезненны и его способность устанавливать связи и интегрировать разрушена.
Основной конфликт – между Я (порабощенным влечениями Оно) и внешним миром. Основной страх – аннигиляции. Наблюдаемые механизмы защиты: главным образом – расщепление (мать), а также другие защиты низшего уровня такие как примитивная идеализация (мать, которая никогда на самом деле не была достаточно хорошей, контейнирующей), проективная идентификация (отец, всё деструктивное в Деннисе было вложено в отца), отрицание (внешней реальности), всемогущество. Невозможность объектных отношений ни с первичным холодным, отсутствующим материнским объектом, ни с каком-либо другим, форклюзия имени Отца, специфические условия внешней среды, привели к интенсификации аутистических механизмов, преобладанию первичных процессов над вторичными, развязыванию влечений, синдрому Капгра, серьезному нарушению способности тестирования реальности, проявляющемуся в деперсонализации, диссоциативном расстройстве, разнообразных галлюцинациях и бреде. Всё это, в результате, привело к психозу (параноидная шизофрения?). Данная гипотеза вполне созвучна видению Х. Спотница, который определял шизофрению как психологически неуспешную защиту от собственного деструктивного поведения.
Библиография:
- Макграт П. Паук. М.: Изд-во АСТ, Транзиткнига, 2005. 224 с. https://royallib.com/read/makgrat_patrik/pauk.html#0 Дата обращения: 05.01.2025 г.