Поводом к этим размышлениям о дружбе стала статья Артура Медведя на канале "АА" и моё давнишнее желание перенести на мой канал свою статью из Кью - «Странная дружба. Франсуаза Саган и Жан-Поль Эмар Сартр». Заставку к статье вначале выбрала другую - мультяшную. Но решила, что это несерьёзно. Фото с морской звездой образнее, но требует пояснения. В Вики читаем:
Морские звёзды способны к регенерации: каждая часть, включающая в себя достаточно крупный кусок диска, способна вырасти в полноценное животное
Это не только о регенерации дружбы, если она по какой-то причине подверглась разрушению, это ещё и о способности настоящих звёзд (людей) восстанавливаться после разрушительной силы негатива.
Так что же задело за живое в статье Артура?
Я думаю дружба, настоящая, живая – это высшая форма любви, без примеси сексуальной тяги, как в браке, и без корыстных мотивов, как на любой работе. Друг любит просто так, без претензий, без задних мыслей только потому, что ты есть. Он или она может даже не вполне осознавать почему этот человек так дорог.
Что-то родилось в эфире между ними, и это что-то связало людей навсегда, как суперклей. Вот почему и говорят – не разлей вода. Они останутся друзьями, что бы ни случилось. И предательству в такой дружбе места нет. (Артур Медведь)
Очень хорошо сказано - светло и чисто.
Образцом таких отношений в литературе является дружба между Жан-Полем Сартром и Франсуазой Саган.
Их близкая дружба, скрасившая последние дни великого экзистенциалиста, началась, когда он окончательно потерял зрение. Сколько тепла и нежности подарили эти двое друг другу. Хотя, кажется, что более разных людей трудно было найти.
В некрологе, опубликованном в день похорон Сартра, скажут: “Он был нашим Жан Жаком Руссо”. Что можно ещё добавить? Очень высокая оценка и человека, и писателя, и его влияния на умы современников.
Примерно в это же время Франсуаза запишет: “Когда я думаю о своем прошлом, то испытываю головокружение”. Отчего же?
Хотя… излишне самокритичной её не назовёшь 😊
Но было у них и общее. Мне кажется, это можно назвать общим восприятие жизни. Сравните две цитаты:
«И раз! – море поднимается, и два! – оно опускается; это так приятно – плевать на всё.» (Ж-П. Сартр, «Дороги свободы»)
«Жизнь – это как волны в море. Одна несёт вверх, другая вниз.! (Ф. Саган, «Немного солнца в холодной воде»)
И ещё есть общее : их обоих всю жизнь сопровождали скандалы, на которые у них с годами выработался иммунитет.
Девятнадцатилетняя Франсуаза начала свою карьеру писателя со скандального романа «Здравствуй, грусть». Пуритане плевались в её сторону, но многие отдавали должное её таланту, смелости, психологической точности и честности произведения
Она не только смело писала – она жила так. Если езда в автомобиле, то на предельных скоростях, потому что
скорость – не признак жизни, не вызов ей, а порыв к счастью.
В её жизни – несколько автомобильных аварий, травмы, которые лечились по-быстрому : лежать в больницах подолгу – не в её характере. Специальные мази и обезболивающие сделали её зависимой, от этой зависимости она не избавилась до конца своих дней.
Она была азартным, отчаянным игроком (всё или ничего!). Однажды выиграла сумму, которой хватило на покупку виллы, другой раз проиграла всё! То есть, абсолютно : недвижимость, имущество, банковские счета. Но… В тот же вечер отыграла почти всё, оставшись с небольшим, чисто символическим долгом. Когда уходили из казино, один из сопровождающих заметил, что вечер выдался напряжённым. Она бросила небрежно: «О-о, откуда вы это взяли? Ведь игра – это удовольствие, не правда ли?»
Сартр был не менее рискованным человеком : игра с правительством в политические игры - адреналин ещё тот. Он протестовал против Алжирской войны и подавления Венгерского восстания 1956 года, принимал активное участие в революции 1968 года во Франции (можно даже сказать, Сартр стал её символом : бунтующие студенты, захватив Сорбонну, впустили внутрь одного только Сартра). Послевоенные годы вообще отмечены его участием во многочисленных демократических, маоистских движениях и организациях. Однажды во время очередного протеста, переросшего в беспорядки, Сартр был задержан, что вызвало негодование студенчества. Когда об этом узнал Шарль де Голль, то он приказал выпустить Сартра, сказав : «Франция Вольтеров не сажает». Плюс ко всему бесконечные романы экзистенциалиста с женщинами, что, бесспорно, тоже требовало определённого риска 😊…
Когда Сартр окончательно потерял зрение, он перестал писать. Это была трагедия. К тому же, его экзистенциализм подвергался жёсткой критике.
Именно в этот момент Саган через журнал «Эгоист» пишет ему открытое письмо поддержки. По форме – признание в любви, хотя ни одному её мужчине не посчастливилось получать такое : она боялась показаться нелепой.
А сейчас готова пренебречь этой опасностью показаться смешной, тем более что Вас лично такие соображения никогда не волновали – Вы просто были намного выше всего этого.
Публичное письмо вызвало шквал сплетен и пересудов. Вспоминали о их разнице в возрасте (ровно 30 лет, день в день: Сартр родился 21 июня 1905 года). Одни гадали, возможны ли между ними сексуальные отношения, другие утверждали, что отношения между ними не только возможны, но и существуют… Так устроена пошлость, не понимающая, что она – пошлость.
Когда Сартру прочли письмо (кто-то из близких женщин : жена или юная любовница), он попросил о встрече, пригласил поужинать тет-а-тет в «Клозри де Лила».
Я заехала за ним на бульвар Эдгара Кине – всякий раз, когда я прохожу там теперь, у меня сжимается сердце...
Я держала его за руку, чтобы он не упал, и заикалась от робости. Думаю, мы составляли самый курьезный дуэт во всей французской литературе…
(здесь и далее цитируется по эссе Ф. Саган “Память о лучшем”)
Раз в десять дней Франсуаза заезжала за ним, а он уже ждал её у входа. Таково было его нетерпение.
Мы ужинали наедине. Я заезжала за ним, … и мы удирали, как воры, кто бы ни был тогда у него…
Ужины эти приносили им радость. Впоследствии она была возмущена постыдными рассказами, сфабрикованными людьми из ближайшего окружения Сартра, о якобы впавшем в маразм экзистенциалисте, зато сама вспоминала:
лично я никогда не ужасалась и не была подавлена, видя, как он ест. Правда, ему не удавалось сразу донести вилку до цели, но это потому, что он ослеп, а не из-за старческого маразма...
Я очень сердита на людей, которые в своих статьях, книгах жалели его, огорчались по его поводу или же презрительно отзывались о наших трапезах. Пусть бы они лучше закрыли глаза, если это оскорбляло их эстетическое чувство, и слушали его голос – веселый, бодрый, мужественный, – услышали бы, как свободно он излагает свои мысли…
Я любила держать его за руку, а он при этом поддерживал во мне присутствие духа.
Сартр говорил, что ему нравилось в их отношениях : они никогда не обсуждали других людей, в том числе и общих знакомых. Он сравнивал их разговоры с разговорами пассажиров на перроне вокзала… Темы могли быть самыми разнообразными. Саган восхищалась тем, что он сумел пережить свою страсть писать. Диктовать свои тексты кому-либо он не любил : пропадало очарование мысли. А Франсуазу восхищало всё, что было связано с его именем:
Любила ездить в его лифте, возить его на прогулку в машине, разрезать ему мясо в тарелке, пытаясь наполнить весельем те два-три часа, которые мы с ним проводили вместе, любила готовить ему чай, тайком приносить виски, вместе с ним слушать музыку, но больше всего любила слушать его самого.
Мне было невыносимо оставлять его одного перед дверью дома, где он жил, и видеть, что его глаза как будто печально смотрят мне вслед.
Их дружба была свободна от ревности. Франсуаза с уважением воспринимала его близких женщин как данность, как необходимое приложение к его жизни.
Думаю, что и Сартр, обладающий тактом, деликатностью и даже рыцарской какой-то щепетильностью не стал бы провоцировать Саган на это чувство, он, помня законы рыцарской чести, не стал бы даже упоминать имя другой женщины в её присутствии, чтобы она не расценила это как намёк, что ему смертельно наскучила и она, и её нелепые разговоры. Они дорожили общением и друг другом:
Хотя мы каждый раз договаривались о следующем свидании и встречались часто, всякий раз у меня было впечатление, что мы больше не свидимся, что ему надоели… я и мой детский лепет. Я боялась, как бы с нами что-нибудь не стряслось – с ним или со мной.
Смерть своего друга Саган переживала как глубоко личную трагедию:
я не забыла его голоса, смеха, его ума, мужества и доброты. Вряд ли я когда-нибудь оправлюсь от удара, каким стала для меня его смерть. Потому что порой не знаю, что мне делать. Что думать. Потому что, кроме этого мужчины, сраженного бедой, нет никого, кто мог бы меня понять... никого, кому бы я могла верить…
PS Вот такая вовсе не странная дружба.
Но даже в ней, такой искренней, присутствовал страх оказаться надоевшей игрушкой, имитатором человеческой привязанности. Об этом страхе в следующей статье.