Эмиль Чоран и детские психотравмы – как вдохновение для сибирской тяжёлой музыки в стиле блэк-метал
Scorbets («Скорбец») – автор проекта Badalyk («Бадалык»; кладбище в Красноярске, одно из крупнейших в мире – прим. ред.), играющего в жанре депрессивного блэк-метал, вокалист блэк-дез-метал группы Heskain, у которой 15 января вышел альбом. В последнее время жанр блэк-метал становится всё популярнее в Сибири, особенно в кругах молодёжи. Регулярно проводятся фестивали тяжёлой музыки: «Танцы на селе», «Волчья яма», «Murderfest», «Hard zone», совсем недавно прогремел «Metal Attack». За последние четыре года появилось множество молодых групп, играющих в этом жанре и вдохновлённых его эстетикой. Такая музыка всегда находила своего слушателя, но никогда блэк-метал не имел таких масштабов, как сейчас. Скорбец рассказал нам о причинах, по которым популярность жанра возросла, местной сцене метала и истоках мрачной эстетики.
Этот жанр сейчас становится всё популярнее, особенно среди молодежи. Вы рады этому? Или такой прирост аудитории стирает какую-то идентичность?
– Мне всё равно на это. Если хотят, пусть слушают. Если понимают, то ещё лучше. Я же не просто так на все площадки свою музыку вывожу, я хочу найти своего слушателя, как и любой музыкант, наверное. Даже если один человек как-то глубоко эмоционально воспримет мою музыку – моя миссия выполнена. А я знаю, что и не один человек такой есть, и не только в России. Иногда слушатели находят меня и пишут о том, что моя музыка их задела и заставила что-то почувствовать. Это всегда очень приятно.
Как вы думаете, большая часть людей ходят на концерты групп, играющих блэк-метал, из-за любви к такой музыке, или из-за того, что эти концерты всегда зрелищные и немного сумасшедшие?
– Очень сложно сказать, потому что концерты и то, как они проходят – это часть музыки и часть её эстетики. Такой очень разъярённой или наоборот мрачной. Например, когда я выступаю с Heskain, мы стараемся выглядеть по жёсткой сцене и передать именно эту атмосферу. Мы берём на рынке всякие куски животных, кидаем их в зал. Я выхожу со сцены, начинаю конфликт какой-то устраивать. То есть там эпатаж, и эта музыка очень злая получается. И люди могут отдаться этому чувству, а на концерте этот гнев – общий. Тем более, музыка Heskain не лирична, она больше про первородное зло, так что выступления должны как-то эстетически соответствовать.
Почему блэк-метал стал настолько популярным в Красноярске?
– У нас уже было всё хорошо с блэк-метал сценой. Во-первых, два легендарных брата в городе живут – Сысоевы. У них проекты Grima, Ultar, они значимы и на мировом уровне. Это единственная российская блэк-метал группа, у которой был европейский тур. В определённый момент у нас появилось очень много молодых коллективов: Black Foliage, Borrog, Fallen lives, Heskaine тоже недавно относительно появились. То есть индустрия уже была сформирована, просто сейчас она видоизменяется за счёт новых групп, в этот жанр приходит молодёжь.
Но, с другой стороны, я знаю очень много депроблэкеров, которые так и «списались в стол». Потому что их музыка тоже о личном, они пишут гениальные композиции, но такими переживаниями очень трудно делиться. Думаю, это особенность депрессивного блэк-метала, как жанра.
О молодой аудитории трудно говорить, могу только предположить, что, возможно, им проще делиться личными переживаниями, а может, им просто нравится эстетика депрессивного блэк-металла. Тенденция не то, чтобы очень хорошая на самом деле, потому что это самый деструктивный жанр. Возможно, сейчас просто больше поводов, чтобы быть несчастным, или молодёжь сейчас просто сверхэмоциональная.
Когда вы начали проявлять интерес к тяжёлой музыке?
– Когда мне было 15 лет, я услышал альбом «Fallen» у Burzum. Эта музыка очень сильно соответствовала тому, в чём я тогда находился. Она атмосферная, очень растянутая, этническая немножко. Потом я услышал одну небезызвестную блэк-метал группу, у неё был довольно низкий порог вхождения, потому что там и разборчивый вокал, и очень красивая, чистая лирика, они поют о героях, об эпосе, о скандинавской мифологии. Потом у меня наступил трудный возраст, ближе к 16-17 годам, тяжёлый период жизни, поэтому мне начал нравиться депрессивный блэк-метал.
Я не примыкал ни к какой из компаний и пришёл к этому жанру индивидуально. У меня не было цели как-то выделиться или продемонстрировать нонконформизм. Я увидел в депрессивном блэк-металле отражение своего внутреннего состояния на тот момент.
Сейчас я скорее беру какие-то свои старые гештальты, которые я не закрыл до сих пор, и их переношу в музыку. Ничего нового в этой музыке от меня лично нет. В релизе «В углу родительского дома» было два моих трека, в процессе их написания я пытался отрефлексировать свои травмы из детства. Сейчас, например, я уже не чувствую такой обиды и не так сильно испытываю эти эмоции, а релиз писал под впечатлением от прошлого.
В описании вашего дебютного альбома есть цитата от одного из главных проповедников пессимизма XX века, Эмиля Чорана, из сборника «Признания и проклятия». Вы разделяете его философию и взгляды на мир?
– Эта цитата просто подходит к альбому, потому что альбом первый: он сделан криво, косо и грязно. Сейчас мне не нравится то, как он звучит, но он был написан под впечатлением от сильных эмоций. «Письмо, достойное именоваться таковым, пишется под воздействием <…> крайних чувств. Понятно, почему рассудительное письмо – это письмо мертворождённое». И альбом этот у меня написан под большим воздействием разных чувств: негодование, ненависть, злость и обида. Сам Чоран мне близок, его взгляды и философия, например, антинатализм и тезис о том, что жизнь – это объективный дискомфорт.
Я могу сказать, что я пессимист, но я не философ. Я могу в какой-то степени мыслить такими категориями, но обычно я говорю то, что чувствую, опираюсь больше на эмоциональную составляющую, чем на рациональную. Жизнь вообще чаще вызывает у меня чувство негодования, отвращения. Положительные моменты есть, но они действительно меркнут в сравнении с болью. Это и есть тот самый дискомфорт. Он базовый и он определяющий. Человек живёт, чем-то занимается только для того, чтобы этот дискомфорт временно подавить. То же самое с чувством одиночества, да и вообще со всеми чувствами. Всё завязано на том, что человеку больно, плохо и он что-то делает только для того, чтобы это как-то подавить, но рано или поздно чувство дискомфорта все равно вернётся.
Ваша музыка помогает вам избавиться от негативных эмоций или, наоборот, ещё больше в них погружает?
– Когда я пишу, я беру свою внутреннюю какую-то беду, проблему и ее материализую, чтобы другие люди могли с ней ознакомиться. Когда я слушаю трек исполнителя, пишущего в жанре депрессивного блэк-метал, я могу понять, что в своих чувствах я не один. Потому что человек выражает музыкой те эмоции и чувства, которые проживаю и я. Такая музыка помогает избавиться от ощущения одиночества и в процессе создания, и в процессе взаимодействия.
Немного поразительно, что такая мрачная и тяжёлая музыка может быть такой чувственной и трогательной, как у Вас.
– Badalyk весь о личном, это только мои переживания и травмы. Это можно сказать и о треках «Детство» и «Отец», которые звучат более общепринято. Я думаю, что они стали такими популярными в этой нише, потому что такое переживание отчасти универсально, они затрагивают темы, близкие вообще каждому. Но, как я уже говорил, процесс создания музыки помогает мне исцелиться, отрефлексировать прошлые обиды и отпустить их. Так что, скорее всего, в третьем релизе уже какие-то другие темы будут, более глобальные, потому что личные трагедии закончились. Этот травматичный опыт прошлого не нужно копить. Когда ты вырастаешь, мне кажется – «сухаришься», и некоторые вещи тебя уже не так сильно ранят.
Когда у тебя есть какое-то сложное и болезненное переживание и ты находишь трек, звучание которого, как тебе кажется, отражает твои чувства, ты слушаешь, переживаешь, рефлексируешь. Возможно, ты выберешься из этого состояния, а может, оно тебя съест. Но мне кажется, если человек увидит, что он не одинок в своих страданиях, ему станет легче.
Почему вы надеваете накидки на своих выступлениях?
– Потому что я хочу обезличить свой концерт. Не на всех выступлениях я так выглядел, например, на «Танцах на селе» я был в абсолютно обычной одежде, просто в маске. На последнем концерте мы были в накидках, я был в балаклаве. Думаю, если люди не будут ассоциировать мою музыку с моим лицом, им будет проще эмоционально подключиться к ней. Обезличивание делает искусство универсальным.
Софья Бикканова
Фото: Ирина Ксензик