Честно говоря, я бы предпочёл МХТ. Или, на худой конец, Театр Оперетты. Что-нибудь поближе к центру, чтобы после спектакля погулять по красивой Москве, полюбоваться ярко освещённым Камергерским, свернуть на Тверскую, дойти до Красной площади, где сейчас наверняка какие-нибудь зимние забавы, тот же каток. М-да, и кто из нас будет кататься? Я уже точно не рискну, хотя когда-то неплохо держался на коньках. А Сашенька вряд ли соблазнится таким травмоопасным развлечением.
Но мы едем в Театр Российской Армии, который крайне неудачно расположен. Огромный, претенциозный, выполненный в форме пятиконечной звезды, он словно воткнут посреди дороги, и погулять пешком в его окрестностях – удовольствие сомнительное. Я подаю Саше руку, помогая вылезти из такси. Ещё одна условность наших отношений: Саша принимает помощь, но чисто символически. Когда я чувствую себя хорошо, я веду себя как галантный мужчина, открывающий двери и поддерживающий даму. Когда я чувствую себя плохо, Саша ведёт себя как верный фронтовой товарищ, подставляя плечо раненому бойцу. Так и живём. Сегодня я чувствую себя вполне сносно.
- Подвампирили вчера, - съехидничала Саша, когда я поделился с ней этим наблюдением. – А Илья Исаакович, спорить готова, лежит сегодня выжатой тряпочкой и сосёт валидол.
- Или считает заработанные деньги. Вот уж кого не стоит жалеть, Сашенька.
А может быть, я просто радуюсь, что отстрелялся. Корпоративов в этом году не предвидится, съёмки все закончены, завтра ещё один свободный день в Москве, а послезавтра мы возвращаемся в Прибрежный, и в ближайшее время я в Златоглавую не собираюсь. В Прибрежном сегодня и всю следующую неделю плюс пятнадцать. В Москве минус три. Так что у меня нет ни малейшего повода расстраиваться.
Мы поднимаемся по широкой лестнице, я пропускаю Сашу вперёд. Давненько тут не был, а кажется, что ничего не изменилось. Те же тяжёлые дубовые двери, те же суровые тётушки на проверке билетов, и даже номерки в гардеробе как будто не менялись последние лет сорок. Отдаю наши с Сашей вещи проворной гардеробщице.
- Ваш номерок. Бинокль не желаете? Ой…
Да «ой», «ой». Главное, громко не голосите, а то сейчас половина народа выстроится ко мне за автографами, а я тут даже не работаю.
- Приятного вечера, Всеволод Алексеевич.
Я киваю. Очень сомневаюсь, что он будет приятным, три с половиной часа длится спектакль. С одним антрактом. Буфет, насколько я помню, в Театре Российской Армии не из лучших. Только Сашенька может из всего московского многообразия выбрать что-то настолько топорное и заезженное. Ну кто «Маскарад» в школе не читал? На что тут смотреть?
Саша ходит по коридору, застеленному красной ковровой дорожкой «кремлёвский дебют», и рассматривает портреты на стенах. На ней узкие чёрные джинсы и чёрный пуловер, подобранные моей женой, и остроносые полусапожки, выбранные ею же. Саша порывалась надеть платье, они с Зариной недавно нашли ей то, которое устроило обоих. Строгое, до пят, с захлёстом, максимально закрытое и чёрное, но всё-таки платье. Саша почему-то считает, что в театр нужно ходить в платье. Но тогда мне пришлось бы надевать костюм с бабочкой, или хотя бы с галстуком. А я планировал отдохнуть, а не снова весь вечер изображать «Туманова». Поэтому мы оба в джинсах, как и большинство москвичей вокруг. Честное слово, это не тот театр, куда стоит наряжаться.
- Можно мне программку? Они только за наличку, сто рублей нужно. У вас есть?
Меня до сих пор удивляют масштабы её запросов. Другая на её месте потащила бы «папика» в Большой театр на «Щелкунчика». И не потому, что так любит балет, а потому, что очень престижно ходить в декабре на этот спектакль. По полмиллиона за два билета в партер. И ещё сотню оставишь в буфете. Тысяч, а не рублей, разумеется.
Самое смешное, что ста рублей у меня тоже нет, я где-то отдал последние наличные деньги, которые были в кошельке. Но билетёрша, видя моё замешательство, улыбается, и протягивает программку:
- Возьмите без денег, Всеволод Алексеевич. Хорошего вечера вам и вашей дочке.
- Внучке, - с самым серьёзным видом поправляет Саша.
Мы переглядываемся, подавляя улыбки. Мне надоело оскорбляться по этому поводу. Да и вряд ли добрая женщина хотела меня поддеть.
- Вот они, плоды славы, - рассуждаю я, заходя в зал. – Стоило полвека пахать на сцене, чтобы тебе бесплатно выдавали программки.
- Это признание, Всеволод Алексеевич. Как думаете, если мы в буфет без денег пойдём, нас конфеткой угостят? «Для внучки».
У нас места в партере, на третьем ряду. Я хотел подальше, первые ряды, особенно в театре, ко многому обязывают. Например, не встанешь посреди спектакля и не уйдёшь. И не заснёшь, а я не исключаю, что мне захочется подремать. Ну не люблю я Лермонтова. Мне у него разве что «Демон» нравится, и то относительно. Он скорее Саше нравится, и я в образе Демона. Который она сама себе дофантазировала. Так вот, я хотел места подальше, но главный бенефициар сегодняшнего спектакля, он же исполнитель главной роли, которому я позвонил в поисках билетов, дал пригласительные на третий ряд. Так что держать лицо всё-таки придётся.
К счастью, спектакль начинается минута в минуту, и меня никто не успевает узнать и замучить просьбами о фото или автографе. Саша замирает, как только раздвигается занавес. И всё, для неё перестаёт существовать весь остальной мир, она полностью поглощена тем, что происходит на сцене. Надо заметить, эстрадные концерты она смотрит сейчас с куда меньшим восторгом. Если это не мои концерты, конечно.
А мне откровенно скучно. Арбенин в исполнении моего приятеля неплох, но я люблю более тонкую, более психологичную игру. И более сложные, современные постановки. Я столько в своей жизни пересмотрел, что традиционное прочтение классики завязло в зубах. Ну хорошо играет, но и только. Чуда на сцене не происходит. Разве что во время постельной сцены я чуть внимательнее смотрю на происходящее. Мне просто интересно, как мой приятель, в своём тоже уже весьма почтенном возрасте, так лихо швыряет партнёршу, и так убедительно изображает страсть. Впрочем, это банальная зависть с моей стороны.
Свет снова зажигается. Антракт. Люди вокруг нас начинают вставать, мы им явно мешаем выйти. Я беру Сашу за руку.
- Очнись, дитя моё, пока я не взревновал к Арбенину.
- Что? – Саша секунду смотрит на меня непонимающе. – А… Тьфу на вас, Всеволод Алексеевич. Он же даже не поёт. Но играет потрясающе.
Я неопределённо хмыкаю и веду её в буфет на первом этаже. Про него не все знают, там наверняка меньше народа.
- Предлагаю по бокальчику «рислинга» и бутербродику с рыбкой или икрой. Иначе я не высижу ещё полтора часа, - предупреждаю я. – Тебе ещё можем какое-нибудь пирожное взять.
Саша кивает, но видно, что думает совсем не о бутербродиках. Надо же, я думал, её только советская эстрада волнует.
- Ого, как всем курить приспичило, - замечает Саша, когда мы идём через фойе, по которому толпы устремляются к гардеробу. – Бедные гардеробщицы, двойную работу приходится выполнять. Ну могли бы две минуты посмолить и без пальто. Я бы тоже, кстати, покурила, но после буфета.
- Боюсь, что они не курить, - замечаю я. – Они по домам.
- Половина зала?! А в чём проблема? Не нравится?!
- Видимо, нет. Это московская публика, Сашенька. В Москве каждый день десятки спектаклей, в которых играют сотни артистов, в том числе Народных, легендарных и прочее. И если зрителю не нравится сегодняшний спектакль, он просто уйдёт домой, чтобы в следующий раз более пристально выбирать культурную программу.
- Но ведь отличный спектакль! И игра артистов потрясающая!
- По сравнению с кривлянием моих коллег на «Песне года»? – усмехаюсь я. – Девушка, нам два бокала «рислинга», два с рыбкой, два с икрой… Так ты пироженку будешь? Какую? Подойди, посмотри, тут много.
Мы стоим возле высокого столика в самом дальнем углу, откуда открывается отличный вид на гардероб. И наблюдаем, как люди одеваются, раздражённо переговариваются и уходят. Саша жует бутерброд и пытается осознать всю несправедливость театрального мира.
- Возможно, кому-то далеко добираться, кто-то живёт в Подмосковье, - объясняю я. – А кто-то банально заскучал.
- Зажрались, - припечатывает Саша. – Перед ними легенды распинаются, а они на метро опаздывают, видите ли. Или на электричку. Ну я иногда видела на ваших московских концертах таких, вечно спешащих. Которые на последней песне срываются в гардероб, чтоб в очереди не стоять. Им от меня всегда персональное проклятие в спину летело. Но чтоб после первого действия уходить…
Признаться честно, я бы тоже предпочёл сейчас вызвать такси и поехать домой. Или даже доехать до Красной Площади и погулять по Москве. Но не сидеть ещё полтора часа в тесном кресле, выясняя, куда юная жена Арбенина подевала браслет. Возможно, будь я с Зариной, мы бы именно так и сделали. Вот она, разница в возрасте. Саша ещё не посмотрела и не прочитала и половины того, что видел и читал ты. Хотя, надо отдать ей должное, она очень старается. И ей ещё не скучно, у неё ещё горят глаза, и не только от «рислинга».
- Пойдём, второй звонок дали. А то самое интересное пропустим и не узнаем, чем дело кончится.
- Издеваетесь?
- Иронизирую. За кулисы-то пойдёшь потом? С «Арбениным» знакомиться?
- Я же сказала, что нет. Давайте без закулисья, я не хочу разрушать сказку. Сейчас окажется, что Арбенин никакой не элегантный игрок, запутавшийся в своих чувствах, а толстый потный мужик, который орёт на персонал и бухает в антракте.
Я внимательно смотрю на Сашу, хочу возразить, но в итоге только качаю головой и беру её под руку, чтобы проводить в зал. В целом она права. Хватит с неё закулисья на всю оставшуюся жизнь. Пусть хоть очарование театром не будет ничем подпорчено.
***
Ещё один свободный день в Москве у нас не то, чтобы совсем свободный – Саша тащит меня по своим врачам. Поход был запланированным, но от этого не стал более приятным, так что настроение с утра паршивое. Сначала мы едем к профессору Богданову показывать колено и хвастаться результатами. Ну и заодно за новой упаковкой «Витаракса». Богданова ещё как-то можно вытерпеть, особенно, когда колено не болит. Но потом мы едем на другой конец Москвы, к какому-то светилу кардиологии, тоже из старых Сашиных знакомых. Потому что у Саши, видите ли, подозрения, что постоянное отсутствие сил и плохое самочувствие может иметь причину.
- Причина только одна, Сашенька. Но она тебя не устроит, - ворчу я, когда в машине снова поднимается эта тема. – Старость. Общий износ организма. И бегать по врачам совершенно бессмысленно, они скажут то же самое.
- Не скажут, - упирается Саша. – Потому что нет такого диагноза «старость». Бывают конкретные проблемы, вызванные возрастными изменениями. Но их можно устранять. Или хотя бы компенсировать, как тот же диабет.
- А если я не хочу? Устранять и компенсировать. Если мне и так нормально живётся? Сейчас твой доктор сообщит, что мне нужно ещё какое-нибудь лекарство за пару миллионов, я добавлю к той горсти таблеток, которую пью, ещё одну. И что дальше? Я всё равно не превращусь в молодого Туманова, который может скакать на сцене с комсомольским задором в заднице. Как бы тебе ни хотелось.
- Мне молодой Туманов с комсомольским задором в заднице никогда и не нравился, это раз. Про сцену вообще никто не сказал ни слова, это два. Я просто хочу, чтобы вы хорошо себя чувствовали, это три. Всеволод Алексеевич, ну мы же договорились? Всего лишь один осмотр. Кардиолог совершенно точно не сделает вам больно, у него просто нет таких возможностей. Ну кардиограмму снимет – это самое страшное, что может приключиться.
Я смотрю из окна на мрачную, грязную, какую-то облезлую Москву – стоит чуть выехать из центра, и картинка совсем перестаёт радовать. В центре всё-таки нарядно, и снег похож на снег, а не на грязь. Завтра мы уже будем в Прибрежном, где тепло, солнечно и зелено. И никаких врачей. Можно немного потерпеть. Хотя мне всё равно не понятно, зачем. Мы могли бы провести этот день дома на Арбате, под одеялом. За просмотром какой-нибудь новогодней комедии. А вечером сходить ещё в какой-нибудь театр, даже «Маскарад» лучше, чем унылые походы по врачам. А это идея…
- Хорошо, я предлагаю договор. Я иду к твоему кардиологу и даже стараюсь не послать его к чёрту первые пятнадцать минут. А ты идёшь со мной сегодня вечером в театр, но на тот спектакль, который выберу я.
Саша облегчённо улыбается.
- Договорились. А вы успеете найти билеты на сегодня?
- Там, куда я собираюсь тебя сводить, редко бывает аншлаг, - ухмыляюсь я. – Что, кстати, печально. Ребята заслуживают большего. Впрочем, сама всё увидишь.
Вот туда я бы точно с Зариной Аркадьевной не пошёл. А Саше, возможно, понравится. От мысли о предстоящем вечере слегка улучшается настроение, и в кабинет кардиолога я захожу почти без раздражения. Как скоро выясняется, очень зря.
Нет, профессор – нормальный мужик. Не так молод, как Богданов, не так стар, как Свешников. По крайней мере, не похоже, чтобы крыша у него слегка подтекала, как у Сашиного любимого наставника. Он начинает со стандартных вопросов и расспросов, листает папку с анализами всего, что можно анализировать, которую Саша ему любезно подсовывает. Потом снимает кардиограмму и даже делает УЗИ сердца. Сам делает, без привлечения юных медсестёр, что в целом даже обидно. А потом сообщает, что назначит дополнительные обследования. Для прохождения которых надо лечь на пару дней в стационар!
- Исключено, - сразу обрываю я. – Мы завтра улетаем из Москвы. Мы тут и так задержались.
- Хорошо, обследование можно пройти по месту жительства.
- Боюсь, что не в Прибрежном, - хмыкает Саша, заглядывая в его записи. – По крайней мере, коронографию там точно делать нельзя. Только здесь.
- Что мы обсуждаем? Я не собираюсь ничего делать. Я обещал выслушать твоего профессора и полежать за себя на ЭКГ? Я полежал. Всё, благодарю, хорошего дня.
Я встаю резче, чем могу себе позволить, комната слегка плывёт перед глазами. Но это, скорее всего, сахар. Низкий, потому что уже давно пора обедать, мы простояли в пробках дольше, чем собирались. Или высокий, потому что я уже начал нервничать.
- Всеволод Алексеевич, давайте обсудим, - начинает профессор. – В этой процедуре нет ничего сложного, и я считаю, что она вам необходима. Потому что у меня подозрения на сердечную недостаточность. И, возможно, вам потребуется кардиостимулятор, который…
- Не потребуется. Дозатор инсулина, кардиостимулятор, вставная челюсть. Что дальше? Подниматель члена? Всего доброго.
Я выхожу из кабинета, не дожидаясь Саши. Понимаю, что она в любом случае ходит быстрее меня, и догонит где-нибудь в коридоре. Но успеваю спуститься на лифте в просторный, залитый ужасным белым светом холл, где девочки за стойкой регистрации тут же начинают мне улыбаться. Улыбаюсь в ответ, хоть на что-то приятное могу я сегодня посмотреть? Сажусь на ближайший диванчик и жду Сашу. Ссориться с ней совершенно не входит в мои планы, но всему есть предел.
Саша появляется минут через десять. Лицо не выражает ничего, кроме обычной для неё лёгкой озабоченности. То есть скандала не будет. Ну и прекрасно. Она подходит, садится рядом на диванчик, достаёт телефон.
- Вызову такси отсюда, чтобы на холоде не стоять, - спокойно поясняет она. – Там опять то ли снег, то ли дождь. На экран капли попадают, потом глючить начинает. Ого, ждать двадцать минут… Пробки везде десять баллов. Предновогодние, видимо.
- Видимо, - киваю я. – Саша, предлагаю обсудить всё здесь, а не в такси при водителе.
Свет режет глаза. Как люди работают целый день при таком свете? Стены белые, пол белый, халаты белые. И лампы тоже светят белым холодным светом. Кошмар. Даже диваны белые. Только фикус стоит зелёненький. Но не удивлюсь, если он пластмассовый.
- А нечего обсуждать, Всеволод Алексеевич, - пожимает плечами Саша. – Пить хочется. У них тут кулер должен быть.
- Напротив тебя автомат кофе. Возможно, там есть даже горячий шоколад. Мне капучино, спасибо.
Саша возвращается с двумя стаканчиками, подаёт мне мой. Я хорошо знаю её характер, переубедить Сашу практически невозможно. Я могу сказать категорическое «нет», и она примет моё решение, потому что на первом месте у неё я, а потом уже Господь Бог и прочие авторитеты. Но всё равно останется при своём мнении. И она обязательно его мне выскажет.
- Саша, я хочу, чтобы ты меня поняла. Я и так живу за счёт достижений медицины.
- Что вполне естественно в вашем возрасте.
- Но всему есть предел. Я не собираюсь посвящать то время, которое мне осталось, в борьбу за ещё немножко времени, понимаешь? И превращать свою жизнь в череду больниц, обследований и процедур. И что-то ещё вживлять в себя я тоже не собираюсь. Я всё-таки человек, а не киборг.
- Кто? – Саша даже проливает немного горячего шоколада от удивления. – Киборг? Господи, Всеволод Алексеевич, ну вы ещё Франкенштейна вспомните.
- Это следующая стадия, - мрачно шучу я. – Ты меня услышала?
Саша кивает. Смотрит на меня серьёзно и молчит. Уверен, что у неё есть масса контраргументов. Но она проводит пальцем по телефону, чтобы разблокировать экран, удовлетврорённо кивает.
- Машина подъехала. Допьём в машине или пусть ждёт?
- Пусть ждёт. Ещё пролью в салоне.
- За те деньги, которые они дерут, можно и помыть салон лишний раз. Ну судя по пробкам, мы успеем дома пообедать, и сразу придётся выдвигаться в театр. Он где хотя бы находится?
- На Хитровке. И я предлагаю дойти от дома пешком. Не смотри на меня так. Если бы у меня не было сил, я бы не предлагал. Так что пусть твой профессор со своими предположениями катится к чёрту.
- Хорошо, - тихо соглашается Саша и выкидывает пустой стаканчик в мусорное ведро.
***
- Всеволод Алексеевич, мне уже страшно. Вы уверены, что нам именно туда?
- Сашенька, это Хитровка. Она именно такая: тёмные подвалы, странные подворотни, сомнительный народ.
- Такой она была полтора века назад. И вы, хоть и претендуете на роль мамонта, вряд ли застали те времена, когда здесь куролесила Сонька Золотая Ручка.
- Ну почти, Сашенька, почти. Осторожно, здесь крутая лестница.
Я открываю перед Сашей дверь, ведущую в подвал. Если приглядеться, на стене даже есть указатели, свидетельствующие, что театральный центр, который нам нужен, вниз по лестнице. Правда, тут очень скромное освещение в виде пары тусклых лампочек, так что указатель легко не заметить.
- Кто кого должен предупреждать, - ворчит Саша. – Вы меня поражаете всё сильнее и сильнее, Всеволод Алексеевич.
- Приятно слышать. Обычно ты знаешь обо мне больше, чем я сам.
В конце лестницы небольшой зал, на входе в который стоит приятная женщина со списком гостей. Саша, уже доставшая телефон, чтобы показать билеты, убирает его обратно в карман.
- Могу я поинтересоваться вашими име… Ой, Всеволод Алексеевич! Как приятно вас снова видеть. Проходите, пожалуйста, дорогу вы знаете. Приятного вечера вам и вашей спутнице.
Саша крепко держится за мой локоть. Я давно заметил, что её очень смущают всякие неформальные заведения: клубы, бары, «креативные пространства». Вот где-нибудь в Кремлёвском дворце или Колонном зале Дома Союзов она как у себя дома: знает, как себя вести, знает каждый уголок. А в кабаках, на квартирниках и камерных мероприятиях тушуется и прячется за меня. Истинная воспитанница кремлёвского соловья.
- У нас ещё двадцать минут до начала, а зал там маленький и скромный. Так что предлагаю сначала заглянуть в буфет. Здесь очень хороший брют. И должно быть что-то сладенькое.
Саша не любит брют, он для неё слишком кислый, но берёт, чтобы поддержать меня, и заедает каким-нибудь пирожным. Из пирожных в местном буфете только «картошка». Но Саша её любит, так что я беру два бокала брюта и одно пирожное.
- У нас есть шоколадные конфеты ручной работы. Не желаете? – улыбается буфетчица.
Саша качает головой. С большим сомнением смотрит на пластмассовые одноразовые бокалы и пирожное на картоночке. Поклонницу кремлёвского соловья, привыкшую к хрусталю и пафосу, смущает демократизм заведения.
- Я боюсь даже спросить, при каких обстоятельствах вы познакомились с этим местом. И точно ли мы в театре, - вполголоса говорит Саша, когда мы занимаем свободный столик.
- О, это очень любопытная история. Помнишь, я несколько лет преподавал в ГИТИСе?
- В девяностые, - кивает Саша. – Когда людям денег не хватало на еду, и билеты на концерты ни у кого не продавались. Кажется, вас хватило на два года.
- На полтора, если быть точным. Один курс я даже не довёл, потому что за преподавание платили копейки, а концертная работа потихоньку начала возвращаться. Так вот, один парень, очень талантливый, мечтал о собственном театре, о собственной труппе. Правда, он мечтал ставить мюзиклы и исполнять в них главные роли. Я уже тогда понимал, что мечта несбыточная. Во-первых, парню не хватало вокальных данных. Во-вторых, мюзиклы – это огромные деньги. Ты можешь быть трижды гениальным режиссёром, но для успеха тебе нужно быть ещё и талантливым коммерсантом. И лучше бы для начала найти спонсоров. И я посоветовал парню начать с драматических спектаклей, камерных. Тем более, что он был отличным актёром. Ну вот оценишь сегодня, прав ли я был.
- И кого он играет? – Саша снова достаёт телефон. – Программки тут, конечно, не продаются?
- Кенди, однорукого бродягу. Не главная роль, но на главную он уже не тянет по возрасту. А ты читала Стейнбека?
Запоздалый вопрос, стоило спросить ещё днём. Но выбора всё равно особо не было, у нас остался один свободный вечер, а сегодня на Хитровке играют именно «О мышах и людях». Саша отрицательно качает головой. Тем лучше. Точно не будет скучать, как я вчера.
Буфетчица выходит из-за своей стойки в центр зала и звонит в маленький медный колокольчик, привлекая внимание.
- Уважаемые зрители! Через десять минут мы начинаем спектакль. Вы можете проходить в зал.
Саша снова с сомнением косится на меня.
- Доедай пирожное, - улыбаюсь я. – И пойдём ещё Соньке ручку пожмём.
- Чего?! Какой ещё Соньке?
- Той самой, которую ты давеча вспоминала. Ты абсолютно права, именно в этих подвалах она когда-то и промышляла. И на память о ней вон в ту стену вмонтирована «золотая» рука. Говорят, счастье и богатство приносит. Пойдёшь пожимать?
- Вот у меня рука, которая приносит счастье. Ну и богатство тоже, - хмыкает Саша, накрывая мою руку своей. – Вы их цены на брют видели? Это ж застрелиться можно.
Я безмятежно улыбаюсь и веду ворчливое создание к ещё одной лестнице, ведущей на следующий уровень подвала, то есть в зрительный зал.
- Рекомендую спускаться лицом к лестнице, как на кораблях, - замечаю я. – И держаться покрепче за перила, ступеньки металлические.
- Серьёзно? Всеволод Алексеевич, ну…
- Ты обещала, что сегодня мы всё делаем по-моему.
- Как будто я за себя переживаю!
- А за меня переживать не надо, я же почти киборг. И даже колено не болит.
Саша как-то нервно реагирует на мою шутку про киборга, уже второй раз дёргается. Но за нами уже очередь, дама в платье и сапогах на высоком каблуке явно разделяет Сашины сомнения, топчется у лестницы в нерешительности. Зато молодёжь спокойно спускается по ступенькам, огибая нас.
- Ну давай уже, не создавай пробку. Хочешь, я первый, буду тебя ловить?
- Ещё не хватало!
Саша спускается, я за ней. Не так проворно, как хотелось бы, мне ещё и голову приходится пригибать, чтобы не долбануться о какую-нибудь железную трубу, идущую поверху.
- Теперь налево, вот в эту комнату. У нас первый ряд, крайние места. Других не было.
Саша проходит в зал и замирает. Ну да, сюрприз. Сцены тут как таковой нет. Просто комната с тремя рядами стульев. И просто железный куб посередине, на фоне глухого окна и потрескавшейся штукатурки. Современный экспериментальный театр. Всё действо будет проходить в этом кубе. Никаких декораций, занавеса, кулис и прочих условностей.
К счастью, спектакль начинается раньше, чем Саша успеет поделиться впечатлениями. «О мышах и людях» я уже однажды смотрел, был на премьерном показе. Но я пересмотрел весь репертуар этого театра, так что мне было неважно, на что именно идти. Они все спектакли играют так, что не грех и второй раз посмотреть. А самое главное, показать Саше, что искусство бывает не только парадным и официальным.
Спектакль начинается с появления Джорда и Ленни, двух парней, связанных одной цепью. В этой постановке не метафорической, а вполне реальной железной цепью, которая громыхает по полу. Они появляются резко, шумно, и так как от них до зрителя пара шагов, четвёртой стены как будто бы нет. И Саша снова дёргается. Для неё четвёртая стена – это важно, она существует для неё, даже когда на сцену выхожу я.
А дальше начинается магия. Труппа играет с той же самоотдачей, как и на премьерном спектакле. На мой взгляд, именно такой и должна быть актёрская работа, чтобы зритель мгновенно забывал, что сидит в убогом подвале Хитровки, на офисном стуле, и что даже школьный актовый зал по обстановке побогаче, чем этот театральный центр. Чтобы всё это было уже неважно, потому что зритель уже не в Москве, ты в Калифорнии. Чтобы он переживаешь за добряка Ленни, сочувствовал жене Кёрли, верил, что Ленни и Джордж всё-таки купят свою ферму и будут разводить там кроликов.
Я наблюдаю за игрой актёров, содержание пьесы я помню довольно хорошо. Стейнбек написал сильную вещь для своего времени, а ребята отлично её поставили и сыграли. Но для меня всё происходящее на сцене – не откровение. К тому же я знаю, чем кончится история. Я наблюдаю за зрителями. Большинство поглощено спектаклем, но нашлась парочка, которая явно сверяется с текстом первоисточника в телефоне и громким шёпотом обсуждает расхождения. Кто-то просто скучает и ждёт антракта. Саша смотрит на сцену с таким вниманием, что я понимаю, вечер удался. Миссия выполнена, можно немного расслабиться, возможно, даже подремать. Стулья тут только очень неудобные. Я прикрываю глаза, чтобы уйти в свои мысли. А мысли, надо сказать, невесёлые. Слова кардиолога, сказанные утром, теперь не выходят у меня из головы. Видит бог, я не хочу никаких обследований, никаких процедур, никаких новых приспособлений в своём теле. Я хочу просто дожить то, что осталось, с тем, что ещё в моём распоряжении. Зарина бы сказала, что я эгоистичная свинья. Надеюсь, Зарина вообще не узнает о сегодняшнем походе к врачу. И чёрт возьми, это моя жизнь. И моё решение.
Я не сразу замечаю странный шмыгающий звук слева, где сидит Саша. Приоткрываю глаза. На сцене Кёрли, сын владельца фермы, орёт на бродягу Кенди, моего старого знакомца. Они спорят из-за собаки, которую в спектакле изображает бывшая половая швабра, изрядно потрёпанная и грязная.
- Пристрели её, Кенди! Хватит её мучить. Она старая, она воняет. Пристрели её. Ну хочешь, я её пристрелю?
- Но это же моя собака. Я её люблю.
- Она старая, Кенди. Она уже никому не нужна.
- Она нужна мне.
Саша наклоняется и что-то ищет в своём рюкзаке, который поставила на пол возле стула. Я слежу за ней вполглаза. Саша достаёт тёмные очки и надевает их. Те самые, которые я сам для неё выбрал, хамелеоны, чтобы не мучиться мигренью после яркого света торговых центров. Даже не знал, что она брала их с собой в Москву. Не самая нужная вещь в столице в декабре.
В антракте мы решаем никуда не ходить, чтобы снова не преодолевать лестницу. Зато Кенди, то есть, конечно же, Руслан, прямо в образе бродяги, подходит ко мне.
- Всеволод Алексеевич! Как я рад вас видеть!
- А я тебя. Прекрасно играешь. Вот, привёл даму показать вашу чудесную постановку.
Дама сдержанно улыбается. Очки не снимает. Мы с Русланом обсуждаем нынешний театральный сезон, проблемы финансирования и новые планы театра. Хотят ставить «Дон Кихота», отчаянные люди. Впрочем, не сомневаюсь, что у них всё получится. Болтаем до конца антракта, так что обсудить спектакль с Сашей я уже не успеваю.
Второй акт ещё динамичнее, но я и правда начинаю задрёмывать. Встали сегодня рано, ещё и нервы все вытрепали эти врачи. Открываю глаза на финальном выстреле. Я очень хорошо знаю, кто и кого пристрелил, и в целом разделяю философию Джорджа. Лучше уж своей рукой. Как и ту собаку стоило бы пристрелить самому Кенди. Это последнее доброе дело, которое мог сделать для неё любящий хозяин.
Аплодисменты, поклоны. Я поворачиваюсь к Саше, чтобы пойти к выходу. Нам лучше выходить или первыми, или последними, чтобы не создавать пробку на лестнице. И обнаруживаю, что моя Сашенька ревёт в три ручья. Беззвучно, пряча глаза за очками, но всё более, чем очевидно. Вот и сходили в театр.
- Саша, повесть написана почти сто лет назад. А я, смею надеяться, ничем не напоминаю Ленни.
- Ничем…
И лезет в рюкзак за платком. Платка у неё, конечно же, нет, есть влажные салфетки, которые только добавят сырости. Как истинный джентльмен, предлагаю свой.
- Тебе собаку жалко, что ли?
Молчит. Ревёт. Мы пропускаем всех зрителей к лестнице и выходим последними. Я забираю вещи в гардеробе, помогаю Саше одеться. Мы выходим на мороз. Мне кажется, или Сашу трясёт сильнее, чем тогда, в музее Шаляпина? Хотя совпадений с Фёдором Ивановичем у меня очевидно больше, чем с пьесой Стейнбека.
- Я понял. Будем ходить только на комедии. И в цирк! Кстати, у меня там полно друзей, так что попадём в любое время на любое представление. Вызывай такси, детонька. И ради бога, Саша. Я же не прошу меня пристрелить.
- Вы сами справитесь, - как-то зло отвечает Саша, и так же зло вытирает глаза рукавом, забыв про мой платок. – Чёрт, пробки же... Полчаса машину ждать…
- За полчаса пешком дойдём. И вообще я домой не хочу. Будешь там сидеть, сопли на кулак наматывать. Пошли гулять.
- Куда ещё гулять, господи…
- Ну не господи, а всего лишь артист. Хотя, в твоей картине мира… На Красную площадь, Сашенька, куда ж ещё? Там ярмарка, огонёчки, красиво. Горячий глинтвейн, пряники, пончики, блины и ещё куча всего, что мне нельзя, а тебе необходимо.
- И цены бешеные.
- Именно. То, что нам надо. Пошли.
И мы идём, по заснеженной Москве, на Красную площадь, за глинтвейном и пряниками для Саши. И у меня даже ничего не болит, что удивительно само по себе. Два дня назад бы мне такое самочувствие, когда надо было выступать. Но увы, как говорит Ренат, мы теперь работаем «по фактической погоде».
На площади перед ГУМом светло, как днём. В колонках играет Рубинский, поёт песню о Москве. Сволочи, могли бы и мою фонограмму включать, я о столице тоже спел немало. Или, чтобы заслужить такую честь, надо сначала сдохнуть? Вслух я свои мысли, конечно, не озвучиваю. Но когда мы встаём в очередь за каким-то «трдельником», то есть рогаликом из слоёного теста, обсыпанным сахаром и маком, я обнимаю Сашу за плечи и говорю вполголоса, чтобы не слишком шокировать стоящих за нами:
- Ладно, Сашенька. Будем лечиться. Что делать, стану киборгом. Только реветь прекращай.