Мы так стремительно и глубоко упали друг в друга, что я не успела оглянуться, как Тим уже грузит мои вещи в багажник, и я переезжаю к нему. Накануне гуляли почти до рассвета. Несколько раз он пытался доставить меня домой, но проезжал поворот со словами: “Не хочу тебя отпускать”. На третьей попытке “не хочу” превратилось в “не могу”. И вот мы уже упаковываем в пакеты для мусора — где в четыре утра найти коробки? — мои скудный скарб со съёмной квартиры. Тогда я уже знала, что каждый его поцелуй — это маленькое сражение, но ещё не представляла, как это, когда он завоёвывает тебя целиком. Никто никому ничего не предлагал и не обещал. Просто молча договорились, что он мой, а я его.
У Тима вообще свои представления о романтике. Предложение он сделал сообщением в мессенджере:
Тим: Сим-Сим, выходи за меня замуж?
Сим-Сим: Зачем?
Тим: А как ещё?
Я ничего не отвечала больше минуты, потому что счастливо пялилась в экран. В этом весь он — без вариантов “как ещё”.
Тим: Сим-Сим, соглашайся, у нас будет большой дом, французский бульдог и девочка с косичками, с такими же зелёными глазюками, как у тебя.
Как я могла не согласиться? Мы прожили два чудесных года и, казалось, что так будет всегда.
То, что я мечтала о свадебной церемонии в Зальцбурге, стало для Тима сюрпризом, потому что свадьбу мы ни разу до этого не обсуждали. Но он вывернулся наизнанку, чтобы сделать всё так, как мне хотелось. Правда, в мечтах это был не март, а май с цветущими деревьями и яркими цветами в садах, но кое-кто пообещал, завернуть Симу в ковёр в России и развернуть в Австрии, прямо перед регистратором, если буду тянуть. Почти так и вышло.
Тим никак не привлекал меня к подготовке — сам постоянно висел на телефоне с координатором, бронировал отели и планировал дорогу. Сборы, пошлины, документы для церемонии, фотограф, визажист, переводчик — я тогда не знала немецкого.
Иногда он выныривал из соседней комнаты с вопросом: “Сим-Сим, в карете кататься будем?” Оу. О карете я не мечтала. И о живом органе во время регистрации — тоже. И если карету можно было отменить, то орган — никак. Так мы и стояли под звуки органа в рубашках и джинсах в окружении розового мрамора и золотых вензелей Дворца Мирабель. И счастливее дня у меня не было.
Наш медовый месяц начался до свадьбы. Тим не летает на самолётах, поэтому мы погрузились в машину и поехали в Австрию через Беларусь, Польшу и Германию. Уехали обычной парой, вернулись мужем и женой.
Месяц назад мне казалось, что это было недавно, сейчас же ощущение, что прошла целая жизнь. И в этой жизни не случилось большого дома с французским бульдогом. А ещё у Тима в телефоне каждые три месяца срабатывает напоминание о моих противозачаточных инъекциях.
Открываю диалог с менеджером отеля на Байкале и немыми пальцами пишу: “Прошу прощения, у нас случился форс-мажор, отмените бронь, пожалуйста”. Можно же назвать разрушенную жизнь форс-мажором? Землетрясение, наводнение, ураган, муж ушёл. Ответ: “Принято, очень жаль. Обязательно приезжайте, когда всё уладится”. Конечно, обязательно приедем никогда.
В окне улица подёрнулась лиловой дымкой, зажигаются первые фонари. Субботний вечер набирает обороты — людей вокруг прибавляется. Отодвигаю тарелку с недоеденной Павловой и собираюсь домой. Как выяснилось, от пряток не легче.
***
Домой пробираюсь с опаской. Сначала, стоя у входной двери, прислушиваюсь к звукам в квартире. Тишина. Отпираю замки, стараясь меньше звенеть ключами, и застываю столбиком на пороге. Уговариваю сердце не стучать так громко, потому что мешает услышать, есть ли кто-то внутри. Никого, тишина.
Оставляю панд на коврике и босиком делаю несколько аккуратных шагов к комнатам. Давит диссонанс — раньше дом был безопасным местом, куда тянуло возвращаться, где бесконтактная зарядка моей изрядно севшей за день батарейки начиналась прямо с порога. А сейчас я озираюсь в страхе, будто из-за угла нападут чудовища. Точнее, одно из них.
Но в квартире пусто. Беспорядка нет, чемодан и все вещи убраны, даже пол на кухне вымыт. Чашка Тима стоит рядом с мойкой. Чистая. Не забрал?
На пороге спальни утыкаюсь в невидимый барьер — не могу пройти дальше. Смотрю на шкаф, постель, стол… Разворачиваюсь и ухожу. Не буду сегодня проверять, забрал ли он свои вещи и, если забрал, то сколько, чтобы потом в муках гадать это навсегда или всё-таки временно. И в постели нашей, где его подушка пахнет солнцем, тоже спать не смогу. Даже сменить бельё для меня сейчас слишком.
Падаю на диван в гостиной, поджимаю ноги, обнимая колени. В ушах звенит. Пустота с тишиной давят на барабанные перепонки, будто толща воды на большой глубине. Включаю телевизор, выстраиваю какие-то фильмы в очередь воспроизведения, кутаюсь в плед и пытаюсь следить за сюжетом.
Сил совсем нет, ресницы смыкаются и открывать глаза с каждым разом сложнее. Укладываюсь на подушку — их тут несколько разных, но все одинаково неудобны. И я только сейчас поняла, насколько, потому что единственное, на чём здесь лежала моя голова — плечи мужа. Или живот. Или колени… Но спать всё равно придётся, завтра ещё годовщину свадьбы надо как-то пережить.
* * *
Снова во сне яркое небо и солнце. Мужской силуэт в золотистом контуре лучей склоняется надо мной и притягивает к себе, крепко обнимая.
— С годовщиной, Сим-Сим, — его низкий глубокий голос напитан теплом и лаской, он будто рождается где-то внутри меня и наполняет всю телесную оболочку тихим счастьем. Мы оба настолько лёгкие, что взмываем в воздух при первом порыве ветра, и парим в бесконечном полёте, беззвучно захлёбываясь от восторга. Глаза в глаза.
Тим протягивает коробку, перевязанную зелёной лентой, и просит открыть. Коробка ничего не весит, она пустая, но Тим повторяет:
— Открывай, Сим-Сим.
Я не хочу разочаровываться и отказываюсь, но муж настаивает, не меняя при этом ни тона, ни интонации — он меня не слышит. С психом выбрасываю коробку и сама вдруг срываюсь вниз, теряя его поддержку, а внутри так и продолжает звучать: “Открывай”. Земля приближается, пульс оглушительно долбит в виски, и за секунду до того, как я разобьюсь о поверхность, меня будит звонок в дверь.
Вскакиваю. Слёзы градом, лоб в испарине, спина мокрая. Пытаюсь продышаться под настойчивую трель звонка и взмыленная иду открывать. Никого не жду — мы же как бы уехали, но вдруг что-то случилось, если консьерж звонит в дверь, а не по телефону. Останавливаюсь у зеркала, чтобы немного привести в порядок хотя бы волосы, смотрю в свои красные, отёкшие глаза. Нормально будет, если я открою в тёмных очках? Чёртов сон!
На площадке мнётся курьер, неловко обнимая охапку чернильных ирисов с яркими звёздами тюльпанов. Доставка цветов сегодня? Серьёзно? Я даже знаю, что в том пакете, выглядывающем из-за букета — марципан в горьком шоколаде с портретом великого австрийского композитора на каждой конфетке. Маленькое напоминание о том счастливом дне, которое муж дарит каждое шестнадцатое марта вот уже пять лет. Ещё один ритуал, который с миром отойдёт в небытие.
Смотрю на парня и не верю. Тим не стал бы поступать так цинично. Возможно, у него были причины уйти от меня так жёстко, но зачем добивать лежачего?
Курьер теряется, потому что я без тёмных очков, и он хорошо видит, насколько ему здесь не рады, но все-таки храбро пытается отработать заказ:
— Доброе утро, заказ на имя Тимура Власова. Этот адрес указан вместе с номером телефона, но он не берёт трубку…
Молчу.
Курьер теряется ещё больше, перехватывает тяжёлый букет поудобнее, понимая, что времени на выяснение понадобится чуть больше, чем он планировал. С надеждой смотрит мне за спину, ожидая увидеть кого-то более вменяемого или, если повезёт, самого Тима.
— Могу я его увидеть? — голос становится менее бодрым.
Молчу.
Безуспешно глотаю слёзы, потому что “увидеть” внезапно взорвалось флешбэком тихого счастья из сна, и следом накрыла тоска по нашему не случившемуся настоящему. Знал бы ты, мальчик, как я хочу его увидеть. Только не того чужого Тима, который бросался злыми упрёками, а самого близкого мне человека, с которым срослась намного сильнее, чем думала.Парню откровенно неловко. Он смущённо проверяет бланк заказа, не выпуская ирисы из рук, и смотрит на номер соседней квартиры, убеждаясь, туда ли он вообще попал. Туда. И, на мою беду, решает использовать последний шанс:
— Тимур Власов вообще здесь живёт?
Всхлипываю.
Всё-таки добил.
Отрицательно мотаю головой и захожусь в рыданиях. Не живёт. Больше не живёт. Мне адски стыдно, но я ничего не могу сделать, чтобы остановить истерику. Хочется наорать на курьера за то, что задаёт такие страшные вопросы, но я закрываю лицо ладонями и сползаю по двери вниз. Не надо больше вопросов, пожалуйста.
Шорох пакета в районе тумбы:
— Всё оплачено, я оставлю здесь… — торопливые шаги, уходящие в тишину.
С годовщиной, Сим-Сим.
***
Оставив подарок лежать на тумбе, запираю дверь на четыре оборота — снаружи не открыть. Теперь это моя крепость. Выключаю звук на мобильном и откладываю сторону, но экран оживает фотографией Лёхи. Тоже хочет поздравить? Спасибо, его друг уже постарался. Зависаю в раздумьях отвечать или нет, после истерики вместо мозга — сплошная вата. Сбрасываю.
Вибрация входящего сообщения:
Лёха: Симыч, как ты там?
Опять вопрос, на который не могу ответить даже себе. Гипнотизирую экран с сообщением, даже после того, как он погас. Мысли, лениво ворочаются, подбирая слова для ответа. Лёха знает, что Тим ушёл? Если знает, то почему спрашивает как я? Как я могу быть? На корпоративе стало понятно, что он в курсе каких-то… деталей, но физически не могу сейчас разматывать этот клубок. Активирую экран, чтобы написать ответ, но прилетает сообщение от него же:
Леха: Со вчера тебе не дозвониться, не дописаться. Если не ответишь, еду к вам.
Неееет, этого точно не надо. Я бы и к курьеру не вышла, если бы знала, что это не консьерж, и посмотрела в глазок. Сил на гостей сейчас просто не наскребу. Соберись, Сима, успокой его и снова окажешься в одиночестве.
Звоню.
Леха, видимо, уже не ожидал, что наберу, потому что ответил шёпотом и попросил пождать, пока переместится в удобное для разговора место. Долго шуршал одеждой и, видимо, вышел в подъезд — хлопнула дверь и слова приобрели гулкое эхо.
— Симыч, привет, как ты там? — быстро спускается по ступенькам.
— Нормально всё, Лёш. Прости, замоталась, не успела перезвонить, — стараюсь не переборщить с оптимизмом в голосе.
— Ты заболела, что ли? В нос говоришь, — писк замка открывающейся подъездной двери.
— Есть немного, не страшно, — мысленно добавляю: “Но лучше не видеть”. Рассматриваю в зеркало лицо в красных пятнах от слёз. Дня два еще буду "красивая".
— Как отпуск? — звук автомобильной сигнализации, хлопок двери, старт двигателя.
— Из-за него и замоталась…
Дальше Лёха, пока едет по своим делам, начинает монолог о совершеннейшей ерунде, комментирует движение, иногда шутит. Ответов особенно не требуется, и я даже благодарна ему за кусочек нормальной жизни среди моего безумия.
Через какое-то время Лехин тон меняется — уходит беззаботность и появляются паузы. Слышу, что доехал, уже готова прощаться, но звонок домофона, который я слышу в трубке телефона, одновременно раздается на видеопанели у меня в коридоре.
— Симыч, открывай, я внизу.
Ну вот зачем.
Не открыть после разговора будет неадекватно. Хотя, когда окружающие узнают о нашем с Тимом разрыве, право на неадекватность я приобрету, только оно идёт строго в комплекте с сочувствием и жалостью. В лучшем случае. А ещё осуждением, делением на “лагеря” и группы поддержки… Морщусь. Хотелось бы максимально оттянуть этот счастливый момент.
Лёха — первая ласточка, за которой неизбежно последуют остальные. Правда, если мне пока не позвонила мама, значит, муж не сообщил своим. Наши родители общаются между собой чаще, чем мы с ними. И я очень надеюсь, что Тим спешить не станет — хвастаться ему нечем, а свекровь — весьма властная женщина — если уж кого приняла в семью, то будет защищать до последнего. Меня приняла и по головке сына не погладит. Так что хотя бы тут есть время.
Осталось договориться с Лёхой. В его отношении ко мне есть что-то такое, проявлений чего я тщательно избегаю, поэтому держу дистанцию, и все наши контакты происходят в присутствии Тима. Наедине мы не встречались ни разу, зачем сейчас приехал?
Жму клавишу на домофоне и открываю дверь в свою крепость, стараясь не смотреть на ирисы, которые продолжают лежать на тумбе. Лёха обводит их заинтересованным взглядом и очень цветисто матерится, глядя на меня. Всё-таки знает? Или сейчас понял? Ещё несколько секунд обмениваемся взглядами, и я опускаю глаза. Не хочу, чтобы видел меня… такую. Не только он, вообще никто.
Натягиваю на пальцы рукава домашнего кардигана и прячу руки в карманы. Делаю шаг назад, опираюсь бёдрами на консоль — внутрь не приглашу. Мне и так стыдно за то, что он видел мой прошлый момент слабости на корпоративе, и совсем нет желания скормить ему ещё один. Просто смотрю на его покрасневшие с мороза костяшки пальцев и молчу.
— Сим, этот кретин со вчерашнего вечера у меня дома. В полных “дровах” и с чемоданом…
***
— Сим, этот кретин со вчерашнего вечера у меня дома. В полных “дровах” и с чемоданом…
Поднимаю на Лёху поражённый взгляд. Как это у него? Так вот почему Тим не отвечал на звонки курьера.
— У тебя?..
— Да. Он несёт какую-то чушь про то, что ты его никогда не простишь. Сим?.. — его взгляд пробегает все открытые участки моего тела: лоб, скулы, шею, ключицы… Дальше всё скрыто одеждой и остаются только босые ступни. Поджимаю пальцы.
Он подаётся ко мне и аккуратно тянет руку к карману. Я рефлекторно отшатываюсь — рука замирает в полёте, а потом оживает и движется дальше, как будто Лёхе это тоже стоит усилий, но надо. Достаёт мою ладонь, бережно оттягивает манжет и осматривает запястье.
— …он тебя… не обидел?
Вата в голове медленно обрабатывает информацию, и до меня с трудом доходит, что Лёха имеет в виду. Вырываю руку, снова прячу в карман.
— Боже, нет! Нет, конечно! Это же Тим!
Лёха кивает, будто соглашаясь, но взгляд закипает злой иронией.
Усмехаясь, откидывается на противоположную стену.
— Не хочешь ещё что-нибудь у меня спросить?
Понимаю, что он имеет в виду. Тот мой вопрос на корпоративе в “Агате”, серьёзно ли у Тима с Алёной. И хотя я слышу горечь в его голосе, мне становится страшно, потому что Лёха видит меня сейчас и всё равно готов сделать больно, ещё больнее.
Кончится когда-нибудь это бесконечно утро? Больше всего сейчас я хотела бы быть не здесь. И чтобы чемодан Тима лежал не у друга в квартире, а в багажнике нашего рейнджа, рядом с моим. И мы ехали в отпуск. Никак не могу отпустить эту мысль — хочу каждой клеткой. Тру лоб, чтобы избавиться от наваждения.
Конечно, у меня есть вопросы: почему к нему, а не к Алёне, почему “в дровах”, если за всю нашу общую жизнь он перебирал с алкоголем считаные разы — просто не любит терять контроль, даже над собой. Что говорит, что собирается делать, разлюбил ли меня?.. Лёха всем своим видом показывает, что ему есть что сказать, и он готов щедро делиться содержимым ящика Пандоры. Но, пожалуй, откажусь от этого предложения.
— Спасибо, Лёш, лучше спрошу у него.
Он сдувается. Снова кивает, не глядя на меня. Потом поворачивается — в глазах сожаление.
— Извини, Симыч, я тоже кретин. Не надо было мне…
Перебиваю, пока он не продолжил.
— Не волнуйся, Лёш, я правда в порядке, — опять ироничный взгляд, но уже с положительным зарядом, — насколько могу вообще быть.
В шутку задираю рукава до локтей, демонстрируя чистую кожу. Тяну улыбку, хотя мы оба понимаем степень её искренности, но это максимум, на который я сейчас способна, чтобы успокоить его.
— У меня есть просьба. Не распространяйся, пожалуйста, о том что мы с Тимом… — спотыкаюсь на формулировке. Как это произнести? — Ну, что Тим со мной… Не со мной больше, в общем.
Продолжение следует…
Контент взят из интернета
Автор книги Май Анна