27 января - дата для моего города священная. Как он жил во время нее, как приближал Победу, мне, журналисту "Смены", рассказывали очевидцы тех страшных событий, которые в те роковые для страны годы были детьми. Детьми Блокады.
Я вернулась домой
Галине Рождественской с началом войны едва исполнилось 12 лет. Война застала ее с 5-летним братом и старенькой бабушкой на даче у станции "Пелла" под Ленинградом. В тот день, когда они, наконец-то, добрались до городской квартиры на Смольном проспекте – провожали на фронт отца. Вскоре он погиб.
Он успел послать всего три письма с передовой, рассказывала Галина Михайловна, а нам, детям, уже тогда, особенно остро, стало понятно это страшное слово "война": "зенитки" на крышах, а также ежедневные усиленные вражеские артобстрелы и бомбардировки. Контроль за светомаскировкой осуществляли и дети тоже: чем лучше защищен дом – выглядит более нежилым, тем меньше вероятность, что в него попадет фашистский снаряд.
В квартире, где мы жили, было 18 жилых комнат, и мне неоднократно приходилось разыскивать дворника или дружинницу, чтобы детей освободили от мертвой мамы или, наоборот, обессилевшую мать от ее мертвых детей, так как сама она сделать это уже не в состоянии.
Нашу маму в ноябре 1941 года перевели на работу в госпиталь закрытого типа, на казарменное положение, и я осталась в семье за старшую: на мне была заготовка воды и дров, отоваривание карточек, а потом - дежурство на чердаках, тушение зажигалок. Обычная по тем временам жизнь ленинградского подростка. Еще дважды в неделю я ходила к маме в госпиталь к Инженерному (Михайловскому) замку, помогать ухаживать за ранеными. Они звали меня «доченькой» и «парламентером».
Помню случай: я шла к маме, а рядом, по полю, ехала запряженная лошадью телега – везла продовольствие в госпиталь. И вдруг начался артобстрел. Я запаниковала, а часовой громко крикнул: «Дочка, ложись!». Я упала в сугроб, вжала голову, а снаряд пролетел мимо и убил лошадь. Кровь брызнула, я лежу в этой луже, а часовой подполз ко мне, потянул за воротник и потащил прочь оттуда. Уже в госпитале, когда с меня сняли окровавленную одежду и умыли, выяснилось, что я не ранена, хотя говорить несколько дней с мамой - по причине легкой контузии - не могла.
Хуже всего пришлось тете: она пришла в увольнение навестить семью, а ей сказали, что племянница Галя сегодня ночевать не пришла. Она кинулась к маме в госпиталь, ее не пустили, хоть и военнообязанная. Она плакала, кричала, что ищет девочку. Ей ответили, что одну девочку сегодня доставили, но с ней все в порядке. А перед госпиталем – как тут поверить в благоприятный исход! - большая воронка от снаряда, доверху наполненная лошадиной кровью…Тете же не сказали, чья это кровь!
И только через три дня я вернулась домой.
Город сражался и выстоял
Лидии Голубевой в 1941-м исполнилось 12 лет. Их семья жила тогда на улице Плеханова, 15 (нынешней Казанской). Она вспоминала об этом так:
Страшное слово «блокада» вошло в лексикон ленинградцев 8 сентября. В тот день в городе были страшные бомбардировки, из-за чего он просто полыхал от зарева пожаров. Было страшно, но мы, дети, не могли позволить себе бояться: мы помогали разбирать чердаки от хлама, красили стены в них суперфосфатом, потому что он не горит, таскали песок, тушили «зажигалки». Разносили по квартирам повестки о дежурствах и вызовах в военкомат. Приводили в дежурки, которые были в каждом доме, ослабевших от голода и холода людей и отпаивали их кипятком. А еще крутили специальную машинку, с помощью которой подавался сигнал тревоги.
Вскоре из обычных школьных классов нас перевели в подвал, где были поставлены столы и скамейки. Отапливались эти подвалы печками-буржуйками. Дрова для них мы искали сами. Электричества в городе не было. Но нам сослужили хорошую службу чернильницы-непроливайки: вместо чернил в них наливали масло, вставляли фитиль, он горел, а мы учили уроки. Учителя нас подкармливали дрожжевым супом. Каким он казался нам вкусным! Кормили нас и во Дворце Пионеров, где раз в месяц устраивались, так называемые, «дни отдыха» с усиленным питанием. В новый год детям выдавали подарки: конфеты, печенье, мандарины. Мандарины мы полюбили на всю жизнь.
Летом 1942 года нас, школьников 5-6 классов, мобилизовали на прополку овощей в совхоз "Выборгский" на Пороховых. И вот, вышли мы в поле. И вдруг прилетели истребители, завязался воздушный бой. А бежать некуда, вокруг – ни кустика. И я, как назло, в красном платье. Как мишень для врага! Воспитательница от волнения голос сорвала, кричит, чтобы я немедленно его сняла! Я же от страха засунула голову под капустный лист и таким образом переждала бой. А в октябре в награду за смелость и выполнение нормы на 190 % выдали нам премию – по мешку капусты. Дотащила я его до дому, поставила у двери и упала без сил… А после прорыва блокады получили мы настоящие награды – медали «За Оборону Ленинграда».
P.S. Не было среди ленинградцев ни малодушия, ни безобразной паники.
Город жил и трудился. И он выстоял, Ленинград!