Первое впечатление: небогато жили американские селяне в южных штатах Америки приблизительно сто лет назад, или чуть меньше, да, пожалуй, и горожане – обитатели набольших городков – тоже. Телефоны и автомобили, правда, у некоторых были.
Второе впечатление: не может автор, или не хочет, сразу определиться с главным героем. Начинает с беременной Лины Гроув, скитающейся по Югу в поисках исчезнувшего дружка-озорника, обещавшего непременно жениться. Но не сейчас, а после. А сейчас мы…, если ты, конечно, меня любишь по-настоящему. Ну и так далее.
Потом перескакивает на Байрона Банча, простого работягу на лесопилке, которая почему-то гордо именуется то строгальной фабрикой, то деревообделочной; хоть и простого, но с мыслью в голове.
А потом капитально подсаживается на упертого парня Джо Кристмаса, коллегу Банча по работе, а в свободное от работы время – бутлегера, промышляющего самопальным виски (события происходят во времена сухого закона) в Джефферсоне (знакомое нам название!), любителя покопаться внутри самого себя и в своем прошлом, в своем трудном прошлом воспитанника приюта для бездомных детей, затем – приемыша в бездетной семье не то баптиста, не то еще какого-то чокнутого протестанта-пресвитерианца, бесстрастно избивающего мальчишку с благой целью исправления его нрава и приобщения к Богу. Через страдания оно же выходит надежней. С появлением этого Джо и начинается настоящий роман, с семьдесят второй страницы, если быть точным.
А о симпатичной и простодушной Лине Гроув и задумчивом Байроне Банче, успевшем, сам того не понимая, влюбиться в Лину при первой же встрече, мы можем забыть на время, как забыл о них автор, вспомнив, что есть такие, им же рожденные, ближе к концу повествования.
Так и хочется задать автору вопрос: зачем Вы нам голову морочили с ними, когда роман не о них? Отвечаю за него: для красивой закольцовки, не иначе. С Лины роман начался, ею же он и закончился. Благодаря ей мы и узнали, что все действие уместилось в два месяца: «Ну и ну. Носит же человека по свету. Двух месяцев нет, как мы из Алабамы вышли, а уже – Теннесси». Чтобы как-то замаскировать чисто композиционную причину их появления, пришлось придать им какое-то своеобразие, снабдить их кое-какими мыслями, а так же мучениями, волнениями и переживаниями, иногда, правда, не понятно, по какому поводу; особенно это справедливо в отношении Байрона Банча.
При этом лишний раз убеждаемся, насколько неисчерпаема фантазия автора насчет этих самых мучений, волнений и переживаний: ими он обеспечивает всех своих героев, претендующих на звание основных и практически не повторяется; только уж совсем второстепенных, вроде безымянного помощника шерифа, или Муни, мастера на лесопилке, или миссис Бирд, содержательницы пансиона для небогатых постояльцев, освобождает от этой тягомотины. Но не лишая их простого человеческого обаяния.
Третье впечатление: автор знакомит нас с героями своего романа не от себя, не непрямую, не раскрывая нам карт и не рисуя нам детальных картин их внешности (диагоналевые брюки, белые рубашки и ситцевые платья не много нам говорят) и внутреннего мира, а, главным образом, через их мысли и поступки, нечувствительно, иногда – через произнесенные ими слова. То есть мы, читатели, должны сами понять, что за люди перед нами, без прямой авторской подсказки, как если бы мы знакомились с ними в реальной жизни, оценивая их по словам и делам, и по внешности, конечно, тоже, не заглядывая в лежащее на столе досье.
Таков, видимо, осознанный творческий прием автора. Или у него само так получается? Тут, правда, нам на помощь приходят их мысли, которых автор от нас не скрывает, тогда как в реальной жизни иной раз бывает так: общаешься с человеком и не ведаешь, что у него на уме, пока он не соврет разок-другой, тогда только какая-то ясность наступает.
Вы можете спросить: «А если человек вовсе не врет, тогда как?» Отвечаю: «Такого не может быть. А если и может, если и существует в природе такой умный человек, то мы никогда не узнаем, что у него в голове, ибо, как известно, язык дан человеку с тем, чтобы скрывать свои мысли. Другими словами, говорить исключительно правду – самый надежный способ скрыть истину. Это не я придумал».
Четвертое впечатление: в этом романе Фолкнер (на наше счастье!) отказался от своих характерных удручающе тяжеловесных периодов сплошного текста на полторы-две страницы, скупо оснащенных знаками препинания или вовсе без них, и всего лишь с одной точкой в самом конце. Когда, бывало, доберешься в иных его произведениях до этой точки, уже и не помнишь, о чем была речь не только в начале, но и в середине предложения.
Пятое впечатление – главное! Голова автора наполнена таким богатым и разнообразным содержимым, особенно по части мук совести, сложных взаимоотношений с Богом, сомнений во всем, терзаний из-за своего гадкого прошлого и иных недоразумений с собственной жизнью, что только успевай записывать. И он, похоже, успевает.
Можно было бы продолжить статью в том же духе, впечатление за впечатлением, но как-то надоело. Хочется новых форм.