Джордж Оруэлл, спустя полвека, решил разобраться с толстовской критикой в своём эссе «Лир, Толстой и шут». Читая нападки Толстого на Шекспира, он, кажется, не просто пытался найти логику в его рассуждениях — он был искренне ошарашен. Толстовская критика, в которой блистательный «Король Лир» объявлялся чем-то чуть ли не вредоносным, показалась Оруэллу абсурдной. Он с недоумением пытался понять: как человек с таким масштабным умом и столь глубоким чувством справедливости мог столь откровенно пренебрегать драматургией Шекспира?
Оруэлл видел в Шекспире символ абсолютной зрелости искусства, способность безжалостно вскрывать правду о человеческой природе. Толстой же, с его страстью к простоте и правде, должен был бы разделять этот взгляд — но вместо этого он атаковал Шекспира с ожесточением, словно желая разрушить его саму сущность. В своём эссе Оруэлл пишет: «Толстой не просто спорил с Шекспиром, он пытался уничтожить его как фигуру, как символ». В этих словах слышится разочарование: Оруэлл словно не мог смириться с тем, что два величайших ума человечества не могут сосуществовать в одном культурном пантеоне.
Но истинной причиной его недоумения была разница восприятия. Оруэлл пытался смотреть на Толстого через британскую оптику, где Шекспир был не просто автором, а неприкасаемым культурным столпом. Оруэлл ожидал рационального анализа, но наткнулся на вихрь эмоций, сгусток философских претензий, в которых он не смог увидеть сути. Толстой же брюзжал не на Шекспира, а на саму природу драматургии: на рамки, которые сковывают героев и лишают их свободы.
Эта разница восприятия стала причиной недоразумения. Пока Оруэлл с недоумением пытался уловить, почему Толстой так рьяно отвергает великого драматурга, сам Толстой был занят совершенно иной проблемой: не Шекспиром, а драмой как таковой. В своей знаменитой реплике Чехову: «Шекспир всё-таки хватает читателя за шиворот и ведёт его к известной цели. А куда с вашими героями дойдёшь? С дивана до чулана и обратно» — Толстой вскрыл своё главное раздражение. Для него свобода была важнее формы, и пьеса как жанр неизбежно проигрывала в этом сравнении.
Эту свободу, кстати, он не заметил у Чехова, что сделало ситуацию ещё более ироничной. А Чехов, как всегда, ответил с тонким юмором, позднее рассказав Бунину: «Знаете, что меня особенно восхищает в нем (Л. Толстом), это его презрение к нам как писателям. Иногда он хвалит Мопассана, Куприна, Семенова, меня... Почему? Потому что он смотрит на нас, как на детей. Наши рассказы, повести и романы для него детская игра, поэтому-то он в один мешок укладывает Мопассана с Семеновым. Другое дело Шекспир: это уже взрослый, его раздражающий, ибо он пишет не по-толстовски...».
«Лир, Толстой и шут».