КРОВАТЬ КАК КОРАБЛЬ
Give me the life I love
Bed in the bush with stars to see.
Robert Louis Stevenson,
Song of Travel, I, “The Vagabond”
Мне бы так хотелось жить:
Спать в лесу и видеть звезды.
Роберт Луис Стивесон
Песня странствий, 1, «Бродяга»
Даже если мы, живущие на Западе, уже в основном не верим предсказаниям, они являются частью Африки и её традиций. Я выбрала Африку, приняла и отношусь с уважением к её ритуалам и верованиям, поскольку их корни кроются в самом естестве африканцев, в их простой жизни, всё ещё очень близкой к началу начал. Они являются частью их сущности, неотличимой от инстинктов, позволяющих племенам выживать в тяжелых условиях, периодически мигрировать в поисках новых пастбищ для скота, защищающих их от хищников и направляющих их к источникам воды.
В моей жизни были моменты, когда я была особенно близка к глубине африканского духа и ощущала с почтительностью и гордостью, что Африка, в свою очередь, приняла и каким-то непостижимым путем выбрала меня.
Так было, например, когда ко мне пришли женщины племени покот с их особым пожеланием.
Это случилось в полдень кануна Рождества в 1983 году. Паоло не было в живых уже три года, а за несколько месяцев до этого события за ним последовал и Эмануэль, отправленный в загробный мир змеей, не понимавшей содеянного ею. Свеве, нашему с Паоло ребёнку, было около трёх лет. Я вместе с моим поваром Саймоном занималась на кухне приготовлением шоколадного десерта.
Пришла Рейчел, няня из племени нанди, и позвала меня, сказав: “Kuja! Wanawake ya Pokot iko hapa/ Unataka kuona wewe”. «Идите сюда! Пришли женщины племени покот. Они хотят вас видеть.»
Я вытерла руки тряпкой. Посадила ребёнка к себе на бок и вышла из дома, облизывая на ходу, замазанные шоколадом пальцы.
Я увидела их всех, ещё стоя на веранде. Некоторые уже удобно уселись на корточки под деревьями жёлтой лихорадки, некоторые стояли, а другие танцевали вокруг них, похожие на высоко поднимающих ноги длинноногих страусов. Там были старые женщины в одеждах из мягких шкур, с тёмными волосами, заплетенными в смазанные жиром косички, беззубые, со сморщенными лицами, похожими на изношенные деревянные маски. Были там и девушки, они-то и пели. Они были такими юными, такими хрупкими, похожими на ещё не оперившихся птиц. Тонкие, как спички, ноги, худые руки, сверкающие медными браслетами, маленькие круглые лица с намазанными на них смесью золы и мела уродливыми рисунками и с элегантными шеями. Но их весёлые глаза, сияющие озорством и манящими ожиданиями, отрицали саму цель этого камуфляжа их внешности. Каждая из них держала в руке длинный церемониальный жезл, срезанный в лесу со специальных кустов и раскачиваемый в такт с их пению.
Они пели, и когда они увидели меня, их песня зазвучала громче и обрела энергию, словно внезапный порыв ветра придал ей новые крылья. Это была пронзительная, жалобная песня, похожая на полуденный вопль птицы. Они запевали её по очереди, и она струилась. Словно какой-то странный, безумный и в то же время сдержанный ритуальный танец.
Это была песнь девушек, прошедших обряд обрезания, смело и достойно выдержавших боль и мучения этой варварской, но принятой их народом традиции. Теперь они могли свободно вступить в роль зрелой женщины и позволить мужчине найти их, заплатить за них свадебный выкуп их отцу крупным рогатым скотом и козами. Это была песня женщин Африки, песня мужества и общей солидарности, песня надежды на рождение детей и гордого смирения с судьбой, не избранной ими, но определенной многолетней традицией.
Перед тем как обменяться со мной рукопожатием, все плевали себе на ладонь. Девушки смущенно хихикали. Некоторые из них выглядели такими трогательно маленькими, почти детьми. На фоне их племенной раскраски сверкали белки их глаз и белые зубы. Всё это должно было сделать их отталкивающими в глазах мужчин на период их восстановления после пройденной процедуры. Через несколько дней, выздоровевшие и готовые предстать перед горящими нетерпением молодыми людьми, они наденут свои традиционные наряды, украшенные ярко оранжевыми, коричневыми и желтыми бусами. Их круглые щёчки будут нарумянены, их волосы заплетены в сложные косички, а их маленькие груди - обнажены. Их юбки из расшитых телячьих шкур, длинные сзади и приподнятые спереди, обнажат их проворные, звенящие браслетам ноги.
В последующие годы я буду с удивлением узнавать некоторых из них, встретив их на каком-нибудь повороте дороги, пасущими коз или несущими своих только что отнятых от груди младенцев; с животами, беременными первым, вторым и всеми последующими детьми, и так на протяжении всех их детородных лет.
Но в тот день, когда были закончены все обмены приветствиями, когда близилось к концу мое символическое угощение их сладким чаем, внезапно вперед вышла одна старая женщина и протянула мне какой-то длинный предмет. Вся эта маленькая толпа мгновенно смолкла. Так бывает, когда падает на землю последний слой листьев, сорванных стихнувшим ураганом.
Все женщины окружили меня в напряженном молчании. На их лицах читалось настороженное ожидание. Я поняла, что это и было главной целью их визита, сутью всей этой церемонии. Бормоча гортанные слова на языке покотов, эта старая женщина преподнесла мне свой дар. Это был широкий пояс из мягкой кожи, смазанный охрой и козлиным жиром и расшитый мелким узором, составленным из серых денежных ракушек-каури, похожих на блестящую гальку. Я не успела осознать происходящее, как они с подкупающими улыбками уже застегнули его на моей талии и стали счастливыми, настойчивыми, даже требовательными голосами просить меня о чем-то, но я не могла их понять.
Nyumba yaku ya kulala/ Hawa nataka kubeba wewe kwa kitanda yako” – Ваша спальня. Он хотят отнести вас на вашу кровать, - перевел мне их просьбу Саймон, возникший возле меня как защитная тень.
Моя кровать. Я помнила день, когда, сидя на полу комнаты, предназначенной для нашей спальни, я смотрела, как Лангат и его помощник Нгуаре вносили деревья, которые должны были стать нашей кроватью.
Сооружение кровати подобно строительству корабля, который понесет вас по волнам восторгов и ночных кошмаров, сквозь сюрпризы и безрассудства, предоставит время отдыха и пронесёт сквозь бред лихорадочного состояния, провезет по всем разнообразным странствиям нашей ночной жизни. Наша кровать – это самый важный предмет нашей мебели, ибо в ней происходит так много того, что влияет на часы нашего дневного бдения. Кровать – это обиталище, дом по своей сути. Наше спящее тело, вверенное её защите, набирается в избытке сил, чтобы встретить сияние предстоящего дня.
Наша кровать была плодом моего воображения с пологом, сооруженным на четырех простых и неровных, но полированных столбиках, соединённых меньшими перекладинами. Её необычайные изголовье и изножье были изготовлены из обрезков стволов, с которых была содрана кора, что обнажило извилистые изгибы их длинных деревянных мускулов. Эта кровать, на которой я сплю до сих пор и буду спать, пока жива, была сооружена за несколько дней внутри комнаты. Высокая, массивная, единственная в своем роде, она не может быть вынесена через маленькую дверь.
Мы построили её вместе – Лангат, Нгуаре и я, и когда она была готова, я угостила их пивом, чтобы воздать хвалу этому вместилищу мечтаний и несчастий. Мы стояли там вместе и с восторгом рассматривали результат нашей работы, а затем пожали друг другу руки, с удовольствием осознавая и приветствуя это наше достижение. Ходы, старательно проделанные насекомыми на поверхности дерева, создали тонкую, неподражаемую филигрань, запечатленную память о минувших временах.
Однажды – тогда мне это только ещё предстояло узнать – Паоло влез на кровать и подвесил к центральной перекладине пустое страусиное яйцо, чтобы смутить мою душу таинственным скрытым в нем посланием. После смерти Паоло я проводила бессонные ночи, глядя на это яйцо, а его дочь сосала грудь и играла на покрывале из меха дамана. А несколько лет спустя я положила на свою кровать исстрадавшееся юношеское тело моего сына Эмануэля, и оно пробыло там свою последнюю ночь на этой земле, а я, завернувшись в холодные одеяла, прободрствовала до утра, свернувшись на моей стороне постели, и сочиняя ему мою последнюю песню.
Провести женщин покота до моей кровати? Эта просьба была настолько странной и необычной, что у меня просто не было времени для размышлений. Кивком головы я указала им направление, и, внезапно под восторженные победные крики десятки сильных худых рук крепко вцепились в мою одежду и подняли меня высоко над украшенными серьгами головами, и зазвучала новая песня.
Они несли меня, передвигаясь кругами по саду живым коричневым потоком, словно процессия муравьев-жнецов, несущая большое белое насекомое в свои тайные кладовые. Я и опомниться не успела, а они уже все разом заполнили мою комнату.
Наконец, они как можно осторожнее, но тем не менее довольно резко, бросили меня на кровать. Молодые девушки при этом хихикали и испускали громкие вопли, тогда как старые нараспев произносили то ли свое пророчество, то ли пожелание. Одна за другой они замолкали, и тогда заговорила самая старая. Нависнув надо мной, ища мой взгляд сияющими глазами, она отрывистыми гортанными фразами объявила свой приговор. Они хором повторили её последнее слово, хлопнув в ладоши, затем все они по очереди благословили меня, оросив судорожными выбросами прозрачной слюны. Затем меня, одуревшую от происходившего, вымазанную охрой, снова вынесли из дома на солнце.
В конце концов мне объяснили, что они пожелали мне снова обрести счастье на этой кровати, видевшей так много горя, вновь быть счастливой и любимой, но «уже никогда больше не беременеть» : это было самое лучшее, из того, что они могли мне пожелать, и я с благодарностью приняла
их пожелание.
И через некоторое время это их пожелание, как и надлежит всем подлинным заклинаниям, сбылось.
(Продолжение следует)