Были в Знаменском монастыре (работа у меня такая, да) - там хорошо, дымно, красиво... всё тусклым золотом светится, и когда лучи закатного солнца попадают на нимбы святых, то кажется, что всё так, как на фотографии моего приятеля - всё живёт, всё дышит, всё настоящее, не волшебное, не выдуманное. Монахини ходят в своих скуфьях, и отчего-то мне это кажется строже, чем простой апостольник, который делает лицо таким милым и "обрамлённым".
И выходить мне оттуда как-то не очень-то и хотелось. Тем более, что и тетраморф там был подсвечен неярким солнцем, и уходящий ввысь купол, откуда свисают потемневшие и закоптившиеся люстры... И постриг у них, если чё (вдруг, кому надо?) с 94-го года... сплошной русский фатализм и символизм (русских детей и поэтов, как сказала бы Марина Ивановна Цветаева).
Впрочем, сидеть на скамейке у памятника Колчаку мне тоже было неплохо, - тем более, что сперва сидели с одной милой девушкой, и над нами качались ветки деревьев, а потом и другие подошли. N интересно рассказывала, что её бабушка, будучи двенадцатилетней девочкой, с берега смотрела, как по приказу Колчака баржи с людьми вывозили на середину Ангары и топили, потому что патронов было жалко, чтоб расстреливать; но памятник стоит не государственной земле, а на монастырской - поэтому (на российской земле Колчаку не стоять, т.к. он не реабилитирован за свои преступления); на могиле княгини Трубецкой -конфетки, а Шелихову сегодня красных гвоздик принесли...
С одной стороны - мне стыдно, что их (мёртвых) я так глубоко знаю и преданно люблю, с другой - совсем нет, ибо они мне взаимностью не платят, но и в ответ не обижают.
Про живых: сегодня между работой и работой, в сабвее, говорю мальчику за стойкой: - Вы очень красиво раскладываете овощи.
Он: - Правда?..
Потом настороженно ощетинился: - Надеюсь, это не был сарказм?
-Отнюдь нет, - говорю, а сама думаю: - Что ж вам, милые дети, всюду это модное слово мерещится? и подозрительные вы все такие...
Прихожу на работу, проскользнула в учительскую и там застёгиваю туфли, слышу в коридоре громкий и всегда немного ехидный голос Чарльза: - Где же наша любимая Анна Андреевна?
Выхожу и говорю: - Я здесь, и необязательно так шуметь. Но мне приятно, что я любимая.
Вот это сарказм. Обоюдоострый.
А мальчик в сабвее ещё ничего о жизни (и любви грустной и напрасной), возможно, не знает. Впрочем, многие знания - многие печали... Как и вся жизнь - одна сплошная печаль. И мне кажется, что я и пью её, и ем, и плыву в ней, и дышу ею, и вообще ничего, кроме неизбывной печали, и не знаю вовсе. И даже обидно немного - столько в жизни, возможно, теряю; а и ладно:
"Теперь я занялся новым делом: принимаю участие в бракосочетании дочери адмирала Фабрицкого вопреки церковным правилам, запрещающим это таинство в великом посту. По этому случаю я с Веселкиным имел постоянный диспут с архиепископом Таврическим, епископом Севастопольским и ректором семинарии на тему о таинстве брака. После двух часов обсуждения этого вопроса я, опираясь на широкую эрудицию Веселкина в церковных вопросах, блестяще доказал, что брак, как таинство, с догматической и с канонической стороны может и должен быть совершен в любое время и что до проистекающих из него явлений церкви нет дела. Епископы, по-видимому, впали в панику, но разбить нас не могли и, когда я дошел до Оригена, - дали разрешение. Присутствуя на торжестве православия, я немного опасался, не буду ли предан анафеме, но все обошлось благополучно. К участию в совершении этого таинства я привлек еще адмирала Трубецкого и для вящего утверждения принял обязанности посаженного отца - полагаю, что теперь всякое сопротивление будет бесполезно. Как изволите усмотреть, командующему флотом приходится заниматься иногда удивительными делами".
ГА РФ, ф. Р-5844, оп. 1, д. 1, лл. 1-6
из книги "Милая, обожаемая Анна Васильевна" (ГА РФ, ф. Р-5844, оп. 1, д. 1)