В тот декабрьский вечер 1913 года в Петербургском музыкальный театре было столпотворение. За кулисами метались рабочие сцены, в оркестровой яме музыканты извлекали из инструментов странные звуки, а в зрительном зале едва слышно шелестели веера - публика предвкушала скандал.
Занавес дрогнул, взметнулся вверх. На сцене возникла высокая женщина в малиновой юбке, такой тонкой, что сквозь неё просвечивали стройные ноги. Чёрный передник едва прикрывал грудь, а рыжие волосы, небрежно заколотые гребнями, полыхали в свете рампы.
— Господи, помилуй... Да она же без панталон! — ахнула седая дама в первом ряду.
Любовь Дельмас запела, и зал оцепенел. Её голос, низкий и страстный, заставлял вибрировать что-то в глубине души. В каждом жесте, в каждом взгляде чувствовалась опасная, завораживающая сила дикой кошки, готовой к прыжку.
Капельмейстер, старый брюзга, впервые за двадцать лет уронил палочку. У примадонны Мариинки случилась мигрень. А театральный критик Арбатов порвал заготовленную разгромную рецензию.
*****
Дельмас ворвалась в чопорный Петербург подобно урагану. Ещё недавно она сражалась с театральными клакерами в Киеве. Те решили преподать провинциалке урок.
— За успех премьеры двести рублей, — процедил их главарь, поигрывая тростью.
Через час в театр нагрянули жандармы. Клакеры притихли, а злые языки пророчили певице провал. Однако стоило ей запеть, и даже самые ярые недоброжелатели застыли, завороженные магической силой её голоса.
Теперь эта сила покоряла столицу. О Дельмас говорили шёпотом, словно о колдунье. Ходили слухи, что дома она даёт тайные концерты в неглиже. Половина города мечтала попасть на эти выступления.
В тот морозный декабрьский вечер она заметила в толпе у служебного входа странного человека. Он стоял поодаль, не размахивая букетом роз, не пытаясь пробиться ближе. Просто смотрел, пронзительно, цепко. Так смотрит хищник, выбирая жертву. Или жертва, заворожённая хищником.
Поэт и его демоны
Александр Блок мерил шагами кабинет. Домашние давно привыкли к этой его привычке часами кружить по комнате, бормоча под нос обрывки стихов. Но сегодня что-то изменилось. В его движениях появилась нервическая дерганость, словно внутри натянулась и вот-вот лопнет струна.
Неделю назад он впервые увидел её на сцене. С тех пор мир перевернулся. Жена Любовь Дмитриевна только хмыкала, наблюдая его метания. Она-то знала: у Саши опять начинается. Сперва будут стихи, потом страсть, потом тоска и отчаяние. Всё как всегда.
Но в этот раз что-то пошло не так. Блок забросил привычные дела, перестал появляться в литературных салонах. Днём он слонялся по Офицерской, что-то высматривая в окнах дома номер 17. По ночам строчил письма, которые никогда не отправлял.
Капельдинеры в театре уже привыкли к странному господину в третьем ряду. Он приходил на каждый спектакль, садился в девятое кресло и замирал, впившись взглядом в сцену. В антракте не выходил в фойе, словно боялся пропустить хоть миг.
— Ох, не к добру это, — качал головой старый билетёр. — Такая страсть либо до греха доведёт, либо до великих стихов.
Стихи рождались сами собой, пьянящие, хмельные, обжигающие:
"О да, я избранный, я мудрый,
Просвещенный, подтянутый муж...
А какой-то бродяга безудый
Мне свистит: проходи, не нужь!"
Днём он ненавидел эти строки за их откровенность. Ночью перечитывал, словно пытаясь через них дотянуться до той, что зажгла в его душе этот испепеляющий огонь.
Домашние ходили на цыпочках. Прислуга шепталась: барин не в себе. Кухарка Дарья крестилась, когда среди ночи из кабинета доносился его хриплый смех или проклятия.
— Приворожила демоница, — вздыхала она. — Вот ведь бес в юбке.
А Блок всё писал и писал, не отправляя писем. В них было то, что он никогда не решился бы произнести вслух:
"Ты - буря, ты - страсть, ты - безумие... Ты - та, которую я ждал всю жизнь, сам того не зная. В твоих глазах пляшут черти, а в голосе звенит погибель. И я хочу этой погибели больше, чем спасения..."
Он скупал её фотокарточки в писчебумажных лавках. Прятал их под подушку, словно гимназист. По утрам просыпался в холодном поту. Ему снилось, что она поёт только для него, нагая, прикрытая лишь рыжим водопадом длинных волос.
— Вы бы познакомились, что ли, — посоветовал как-то приятель. — Чем страдать-то попусту?
Блок вскинулся, как от пощёчины. Познакомиться? С ней? С этой пожирательницей душ, с этой рыжей ведьмой? Да она же испепелит одним взглядом.
А в театре уже шептались: знаменитый поэт сходит с ума по новой приме. Сама Дельмас делала вид, что не замечает безмолвного поклонника. Но иногда, в особо страстных сценах, её взгляд будто случайно останавливался на третьем ряду.
И тогда Блок вздрагивал, ему чудилось, что из её глаз сыплются золотые искры. Прямо в его воспалённое сердце.
Роковая встреча
В тот вечер в Тенишевском училище собрался весь литературный бомонд обсудить комедию масок. Блок явился последним, когда зал уже гудел от споров о Пьеро и Коломбине.
В первом ряду полыхнула рыжая грива. Сердце ухнуло куда-то в пятки. Она. Здесь. В двух шагах. Не на сцене, живая, настоящая. В строгом тёмном платье, без грима и театральных украшений. Только глаза сверкают да непокорные кудри выбиваются из чинной причёски.
Зал затих, на сцену вышла актриса Веригина. Говорила она о чём-то умном и возвышенном, но Блок не слышал ни слова. Всё его существо сосредоточилось на тонкой руке, державшей карандаш. Дельмас что-то чертила на полях программки.
Внезапно к нему скользнул сложенный вчетверо листок. Пальцы дрожали, когда он разворачивал записку:
— Не могу слушать. У вас такой взгляд, будто вы собираетесь меня убить. Или поцеловать.
Он торопливо написал ответ, стараясь, чтобы буквы не плясали:
— А если и то, и другое?
Её плечи дрогнули от беззвучного смеха. Новая записка:
— Начните с поцелуя. Убить всегда успеете.
Так началась их странная переписка посреди учёного диспута, под недоумевающими взглядами публики. Веригина на сцене запнулась, заметив, как два её друга украдкой обмениваются записками, словно гимназисты на уроке латыни.
После вечера он пошёл её провожать. Всю дорогу до Офицерской молчали, слова вдруг стали неуклюжими, ненужными. У подъезда она обернулась:
— Хотите услышать, как я пою дома?
В её голосе дрожала насмешка. Или страсть.
— А это правда... — он запнулся, — что вы поёте...
— Без всего? — она расхохоталась. — А вы проверьте.
Утром он проснулся в чужой постели. На подушке рядом догорал золотой закат её волос. Блок смотрел, как первые лучи солнца скользят по белой коже, высвечивая созвездия веснушек, и думал, вот оно, безумие. Самое настоящее. То, которого он ждал всю жизнь.
Она потянулась, как сытая кошка:
— О чём думаешь, поэт?
— О том, что ты погубишь меня.
— Конечно, погублю. Но сперва вознесу до небес.
Домой он брёл в каком-то тумане. На визитке остались следы помады, от рук пахло её духами, в кармане лежала измятая программка с каракулями на полях.
А через неделю весь литературный Петербург обсуждал новый роман Блока. Одни восхищались, другие морщились, третьи крутили пальцем у виска. Жена Любовь Дмитриевна только пожала плечами:
— Ну наконец-то. А то всё ходил как пришибленный.
Пламя страсти
Их роман полыхал по Петербургу ярче северного сияния. Весь город судачил об этой невероятной паре: чопорный поэт, чьи стихи читали на светских вечерах, и рыжая бестия с голосом, от которого дрожали театральные люстры.
В доме на Офицерской отныне творились странные вещи. Соседи вздрагивали среди ночи от звуков арии Кармен, а после клялись, что видели в окнах нагую женщину с распущенными волосами цвета расплавленной меди. По утрам дворник выметал из подворотни увядшие розы особого, червонного оттенка.
Блок исчез из литературных салонов. Его не видели ни в "Бродячей собаке", ни на башне у Вячеслава Иванова. Зато в антикварных лавках он скупал старинные гребни для рыжих кудрей своей Кармен.
К Дельмас потянулись любопытствующие дамы. Хотели разгадать секрет её колдовских чар. Она поила их чаем, насмешливо щурилась и отвечала на расспросы:
— Никакого приворота, милые мои. Просто я пою не только голосом, но и телом. И душой. И всем, что спрятано под юбкой.
После таких откровений дамы убегали, хватаясь за сердце. А она хохотала им вслед, запрокинув голову.
Муж-импресарио смотрел на всё сквозь пальцы, сборы в театре утроились. Публика валила валом поглазеть на возлюбленную знаменитого поэта. А она нарочно играла с огнем: то бросит розу в зал, то подмигнет кому-то в третьем ряду.
Блок писал ей письма, безумные, пьянящие: "Ты - моя погибель. Моё спасение. Мой личный ад и рай в одном флаконе. Когда ты поёшь, я вижу золотые искры, летящие с твоих губ прямо в моё сердце..."
Она отвечала колкостями:
— Ах, оставь эти выспренные слова для своих стихов. Лучше поцелуй меня. Вот так. И вот здесь...
По ночам они читали друг другу. Она - Мериме, он - свои новые стихи. Однажды она спросила:
— Почему ты всё время пишешь о моих рыжих волосах?
— Потому что они золотые.
— Ты дальтоник, милый. Они именно рыжие. Как и я сама.
В театре шептались: связь с поэтом изменила её Кармен. Теперь в каждом жесте, в каждой ноте звучала подлинная страсть. Когда она пела "Amor!", люстры не просто дрожали, они звенели от восторга.
А Блок всё глубже погружался в омут этой любви. Бормотал новые строки, просыпаясь среди ночи. Целовал веснушки на её плечах, пересчитывал родинки, зарывался лицом в рыжее пламя волос.
— Ты сведешь меня с ума, — шептал он.
— Уже свела, — смеялась она. — Но это только начало.
Пепел любви
Лето 1914 года выдалось знойным. Любовь Дельмас собиралась в Чернигов, Блок - в своё Шахматово. Прощались так, будто расставались навеки. Она дарила ему колосья ржи за то, что сравнил её волосы с золотым полем. Он присылал ей розы того особенного оттенка, который возникает на небе перед грозой.
В разлуке писали друг другу, но письма становились всё короче, всё суше. Блок вдруг начал замечать в её посланиях что-то раздражающее: слишком много восклицательных знаков, слишком пылкие признания. Перечитывал и морщился, неужели это та самая женщина, чей голос заставлял его забыть обо всём на свете?
А она, получая его холодные ответы, плакала в подушку и писала ещё пламеннее, ещё отчаяннее. Там, в Чернигове, среди пыльных акаций и жарких маков, её любовь разгоралась ещё ярче.
Осенью они встретились, и оба поняли: что-то надломилось. Он смотрел на неё и видел не золотую богиню, а рыжеволосую женщину с россыпью веснушек на носу. Обычную. Земную.
— Ты изменился, — сказала она.
— Ты тоже, — солгал он.
Неправда, она осталась прежней. Всё так же зажигала театральные залы своим голосом, всё так же играла с огнем на сцене. Но теперь это был чужой огонь.
В его записной книжке появилась странная фраза: "Боже мой, какое безумие, что всё проходит, ничто не вечно. Сколько у меня было счастья с этой женщиной..."
Прошедшее время в этой фразе ранило больнее любых слов. Она ещё пыталась удержать его, то слезами, то страстью, то насмешками.
— Ты просто испугался, — бросила она однажды. — Испугался настоящей любви.
— Нет, — покачал он головой. — Я испугался её отсутствия.
Её голос дрогнул:
— Значит, ты никогда не любил меня?
— Любил. Но не тебя, а ту Кармен, которую сам придумал.
После этого разговора она перестала ему звонить. Только присылала программки спектаклей с колкими надписями. А он писал в дневнике: "Бедная, она была со мной счастлива".
Самодовольные слова. Жестокие слова. А она всё пела, теперь уже не для него. Для всех. И её Кармен стала ещё неистовее, ещё опаснее. Словно настоящая боль придала образу новую глубину.
В 1921 году, когда Блок умирал, она прислала его жене муку и письмо. Любовь Дмитриевна удивилась: надо же, помнит, что у него завтра именины.
А Дельмас... Дельмас любила его до конца своих дней. Доказав тем самым, что была настоящей Кармен, способной на ту любовь, что сильнее смерти.
Много лет спустя она говорила друзьям:
— Он искал в моих глазах отражение своих стихов. А там было только моё сердце. Простое. Живое. Любящее.
Эпилог
В 1946 году старая актриса сидела у окна своей ленинградской квартиры. На столе лежала потрёпанная записная книжка, та самая, с его почерком. Рядом пожелтевшие программки и засохшая роза того особенного, червонного оттенка.
Она больше не пела. Голос остался в том, довоенном времени. Но иногда, по вечерам, доставала эти реликвии и перечитывала его стихи. А потом тихонько напевала "Хабанеру" для себя, для него, для той великой любви, которая промелькнула как комета и обожгла обоих своим пламенем.
Говорят, незадолго до смерти она прошептала:
— Он так и не понял. Настоящая Кармен не та, что убивает любовью. А та, что любит до самой смерти.
*****
Дорогие читатели! Если вам понравилась эта история о великой любви и великой поэзии, подписывайтесь на наш канал.
Впереди вас ждут новые рассказы о судьбах знаменитых людей, их тайнах, страстях и драмах. Ведь настоящая любовь, это всегда тайна, всегда драма и всегда прекрасная история.