Отрывок из романа "Лгунья"
Было солнце. Яркое, холодное, жестокое. Зимнее. Оно выжигало роговицу, высушивало до растрескивания кожу щек. Но было красиво! Солнце отражалось в окнах домов, бликовало на витринах, проносилось в потоке автомобилей, скользило по льду, накатанному сотнями ног на месте нерадивой лужи, заблудившейся с осени на тротуаре.
И были запахи: резкий выхлопов и бензина, свежий – нагрянувшего мороза, детский - мокрых варежек, аппетитный – пирожков и кофе, и возбуждающий от парфюма всех видов и невозможно притягательного аромата, призванного заманить вас в магазин дорогой одежды. А еще было множество звуков, тех, которыми пропитан город: шелестело, шаркало, стучало, позванивало, взвизгивало, гудело, пело и говорило тысячами тембров и акцентов.
И было ощущение жизни – и вокруг, и во мне, внутри меня. И я была: я шла, улавливала звуки, вдыхала запахи, щурилась на солнце и чуть не упала на льду. И люди вокруг, и малыш в мокрых варежках, и продавец, выставивший в витрине ослепительно белую шубу, такую неуместную и никчемную своей шестизначной ценой – все мы были. Реальными. Настоящими. <...>
В подземном переходе мои попутчики скользили на заледеневшем граните, худая грязная собачка с порванным ухом попрошайничала у киоска с пирожками; бабушка, повязанная как в кино, крест-накрест серым платком, продавала теплые носки. И казалось, что и пирожки, и собачка, и бабушка – совсем не из настоящего времени, или может не из этого города, который возвышался неприступными зеркальными гранями офисных зданий над нами. Но сейчас мне ближе именно они, и уютно в тоннеле перехода, где глухо стучат каблуки по гранитной плитке и гулко, как выстрелы – по металлическому листу, закрывающему какие-то секретные коммуникации; где тускло светят плафоны, перепачканные побелкой и еще не отмыли стены после недавнего ремонта.
В метро проход запрудила стайка школьников, перемазанных снегом, с мокрыми коленями и заледеневшими шапками, сплошь покрытыми снежными катышками. Строгий контролер не пускал их к турникетам – отряхивайтесь! Они смеялись и шлепали друг друга мешками со сменкой. А в вагонах, не пустующих даже в середине дня, убаюканные, покачивались молчаливые пассажиры. Растаявший снег разливался лужицей у ног и было смешно от того, что у каждого есть свое маленькое карманное озерцо.
А еще были тактильные ощущения – почему-то оказалось недостаточным просто наблюдать, и ужасно хотелось почувствовать хотя-бы кончиками пальцев насколько холодный и жесткий снег, колючая шерсть вязанных носок, прохладная гладь стен с чуть заметным налетом пыли. Поручни в переходе были ледяными и гладкими, на эскалаторе – теплыми и мягкими. Воротник у девушки, стоявшей чуть ниже меня на спуске был из синей искусственной шерсти, каждая ворсинка к кончику белела, они колыхались от ветра, идущего снизу и почему-то их было ужасно жаль – такие безвольные и слабые, не могут устоять. Они нежно щекотали ладонь, а девушка даже ничего не заметила. Вагон попался старый и краска на его чуть округлом боку была неровной, сумка в моих руках согрелась не сразу, ее прохладный клапан с накладным карманом казался чужим и незнакомым, а вот плетение голубых ниток моего шарфа было родным и очень приятным на ощупь.
Потом противная дверь в подъезд долго сопротивлялась, завывала сквозняком и отказывалась впускать меня внутрь. Сейчас я думаю – а как бы хорошо было, если бы я так и не смогла ее открыть и остался бы, уцелел, выжил бы весь мой реальный мир, может и не идеальный, но тот, который принадлежал мне, или я ему, или… какая разница! Он бы существовал! Я была бы цела! Но дверь поддалась, распахнулась резко, шарахнула по перилам пандуса и подтолкнула меня в спину. Сигнала судьбы я не распознала, я ничего не понимала, ничего не видела, я несла в себе свое счастье, как глупая румяная баба – воду в ведрах на коромысле. Ничего не подозревала, не чувствовала из-за своего идиотского счастья. Еле попала в замок ключом и рванула дверь на себя, стала срывать пальто, выдирая молнию, раскидала перчатки и, запнувшись одним ботинком, пошатнулась, схватилась за вешалку и утонула рукой в невообразимо мягком, теплом и белом... как на витрине…
Потом распахнулась дверь в спальню, потом прогремел взрыв.
Нет, не так: потом как раз пропало ощущение реальности. Воздух стал вязким и тяжёлым, хищные белые щупальца стали затягивать мою руку. И смотрела, как ладонь утопает все глубже, пальцы становятся тонкими и прозрачными. Не могла оторвать взгляда или боялась увидеть, что там у него за спиной, только цеплялась за мелкие, такие пронзительные детали: какое-то кружево на полу, и смятая постель и запах… чужой, резкий, как запах хищника. И звон, который начался с пульсации в висках, а потом разлился нестерпимым тревожным сигналом по всему телу и вдруг резонировал с моим сердцебиением.
И вот тогда раздался взрыв.
Фрагмент романа «Лгунья»
© Мария Тропинина, 2025г