Тимофей Сергеевич Крикунов проснулся среди ночи от стука в дверь.
Посмотрел на часы — два с минутой.
Стучали не очень громко, но настойчиво.
Накинув халат с широкими обшлагами, Тимофей Сергеевич вышел в прихожую и, прокашлявшись, спросил:
— Кто там?
Никто не ответил, но стук в дверь не прекратился.
Тимофей Сергеевич открыл дверь — на крыльце никого не было.
Хозяин выглянул, осмотрелся, потом спустился во двор, отворил калитку — улица, освещенная редкими фонарями, в обе стороны была пуста.
Вернувшись в дом, Тимофей Сергеевич выпил остывшего чаю, выкурил полсигареты, глядя пустыми глазами в черное окно, прополоскал рот и отправился досыпать.
Утром он мельком вспомнил о ночном стуке, но тотчас отмахнулся: день был расписан по часам, некогда было занимать голову ночными грезами.
Крикунов был самым известным адвокатом в городке, и с утра до вечера в его приемной толпились люди. Консультации, составление документов, телефонные звонки — едва успевал на полчаса забежать в кафе, чтобы пообедать.
Ближе к вечеру позвонила Ирина, сказала, что приготовит ужин, и Тимофей Сергеевич повеселел: после смерти жены он называл эту милую женщину единственной отрадой в жизни. Ей он доверял ключи от дома, ей рассказывал о своих переживаниях и чувствах, не боясь насмешки, и с ней проводил три ночи в неделю — Ирина была превосходной любовницей, позволявшей ему то, чего никогда не позволяла жена.
В городке Ирины побаивались — она была психиатром, и надо было совсем потерять страх, надежду и стыд, чтобы обратиться к ней за помощью.
За ужином Тимофей Сергеевич любовался ухоженными ручками Ирины и ее волосами, которые кашатновыми волнистыми волнами спускались на плечи, обрамляя бледное узкое лицо с изящно вырезанными тонкими губами.
О ночном происшествии Крикунов рассказывать не стал — каких только мелких глупостей не случается в жизни.
Когда среди ночи снова раздался стук в дверь, Тимофей Сергеевич, пока Ирина не проснулась, бросился в прихожую, выскочил на крыльцо и зашипел:
— Пошли вон, суки!
Ответа не последовало, и он вернулся в постель.
— Что-то случилось? - сонно пробормотала Ирина.
— Ничего. - Он поцеловал ее в плечико. - В туалет сходил.
Утром он отвез ее на автовокзал — Ирина уезжала на конференцию в Москву — и приехал в контору бодрым и веселым.
Разговаривая с клиентом, он вдруг снова подумал об Ирине: «А почему бы нам не пожениться?» - и сладкая дрожь прокатилась вниз по телу, приятно растаяв в чреслах.
Жизнь его с женой не заладилась почти сразу после свадьбы, и рождение сына ничего не изменило. Крикунов изменял жене, она — ему, но ее случай оказался более серьезным. Катя обратилась к психиатру — тогда они и познакомились с Ириной.
Катя страдала запоями, Катя была нимфоманкой, Катя три-четыре раза в год впадала в тяжелейшую депрессию, которую называла меланхолией, и все шло к взрыву, который и случился три года назад, когда сын уехал в Москву на учебу, сказав на прощание: «Надеюсь никогда больше не свидеться с вами обоими».
Тимофей Сергеевич гадал, что будет с женой — запой или депрессия, но случилось неожиданное. Возвращаясь домой после работы, он увидел у ворот машину скорой, полицейских, зевак, а во дворе — Ирину, которая о чем-то разговаривала с начальником полиции,— из ее глаз текли черные слезы. Это была тушь, размытая слезами, но Крикунов и спустя три года думал, что это были черные слезы, превращавшие лицо Ирины в страшную экзотическую маску.
Катя позвонила подруге, но когда Ирина пришла, то нашла Катю в кресле посреди гостиной. На полу в луже крови валялся кухонный нож, а Катина голова держалась только на шейных позвонках — горло было перерезано от уха до уха.
— Это с какой же силой надо резать, чтобы так перерезать, - сказал подполковник Разуваев. - И как же надо хотеть смерти...
Судмедэксперты сошлись во мнении о самоубийстве, и Тимофей Сергеевич, получив справку о смерти Кати с черной каймой, стал вдовцом. Но больше всего его расстроило, что сын не приехал на похороны матери — прислал эсэмэску «соболезную», и все.
Ирина была рядом в те дни, и вскоре они стали встречаться — три раза по будням плюс суббота. Воскресенье они проводили каждый в своем доме, наслаждаясь одиночеством и волнующим долгим вечерним разговором по телефону сладостно-непристойного содержания.
Ночью опять постучали.
Нет, это была не случайность, вдруг подумал Крикунов, выбираясь из-под одеяла.
Стук был непрекращающимся и напоминал азбуку Морзе. На всякий случай Тимофей Сергеевич записал последовательность точек и тире на бумаге, потом нашел в интернете статью об азбуке Морзе и попытался расшифровать послание, однако потерпел неудачу. Или это был какой-то заковыристый шифр, или никакого шифра не было. Бумажку с точками и тире он сжег в камине.
В кухне хотел выпить холодного чаю, но вспомнил, что еще вечером вымыл чайник.
Почему-то в стойке оказалось пять ножей — одного не хватало. Но через минуту шестой нашелся на разделочной доске. Лезвие было отмыто дочиста и вытерто досуха, однако было непонятно, почему нож не вернули в стойку. Забывчивостью Тимофей Сергеевич не страдал, но на этот раз не мог вспомнить, кто мыл ножи — он или Ирина.
Поставил нож куда надо, оделся и вышел во двор.
Вокруг, разумеется, никого не было — в половине-то третьего ночи.
Сел в плетеное кресло на крыльце, закурил.
Где-то вдали залаяла и тотчас умолкла собака.
Докурив сигарету до ногтей, Крикунов взял в кухне тот самый шестой нож, сунул его в карман, взял в сарае лопату и отправился в сад. Почва после недавних дождей была рыхлой, так что потребовалось немного времени, чтобы выкопать довольно глубокую яму. Завернув нож в носовой платок, бросил его в грязь, засыпал землей, притоптал и вернул лопату туда, где взял.
Теперь предстояло что-то сделать со стойкой для ножей, в которой вызывающе зияла щель для шестого. Ножи он убрал в столовый ящик, а стойку распилил в сарае на мелкие кусочки и сжег в бочке для мусора.
Вздохнул с облегчением, но не стал ложиться спать — наступило утро.
Принял душ, заварил чаю покрепче, съел бутерброд, вытер салфеткой рот и замер, услышав стук в дверь.
Медленно дожевывая бутерброд, он открыл входную дверь — никого.
Пошел дождь.
Тимофей Сергеевич долго сидел на крыльце в плетеном кресле, не замечая утренней прохлады и тупо решая, выкурить ему внепланому сигарету или воздержаться.
Дождь усиливался, где-то вдали загромыхало.
Крикунов встряхнулся, взял в сарае лопату и пошел в сад, но не нашел места, где закопал нож.
Опустился на четвереньки и пополз, проверяя пальцами землю на рыхлость, потом схватил лопату и принялся копать. Нет, не то. Опять не то. Нож он нашел только в четвертой яме. Схватил, сорвал платок, в который нож был завернут, бросился в дом, отмыл нож до блеска, аккуратно положил в ящичек, выпил рюмку водки и, весь дрожа, двинулся в спальню, но на полпути вернулся, достал нож, снова задрожал, услышав стук в дверь, и вышел в прихожую, а когда Ирина, не изменившись в лице, вошла, он вдруг протянул ей нож, бормоча: «Это не я, не я», и она опустилась перед ним на свои красивые колени — он присел на корточки, раскачиваясь из стороны в сторону, — и стала гладить его по голове, по плечам, трогая губами то его ухо, то лоб и приговаривая: «Я знаю, знаю, милый, знаю...»
Дождь усилился, и все громче гремел гром, заглушая всхлипы Тимофея Сергеевича и Ирины, замерших в полутемной прихожей, на пороге новой жизни, о которой они ничего не знали и знать не могли...