5 августа 1914 года, на следующий день после того, как Британия объявила войну Германии, в Лондоне можно было увидеть сцены ликования. Примерно тоже самое наблюдалось в Париже. Абсолютно заполненными были вокзалы в столице Франции. Огромное количество людей собиралось, чтобы проводить мобилизованных. Вот как об этом вспоминал французский пехотный офицер:
В шесть часов утра, даже не подав сигнала, поезд медленно тронулся с места. В этот момент совершенно неожиданно, словно взметнувшееся от тлеющих углей пламя, из тысяч глоток вырвалась "Марсельеза". Все мужчины стояли у окон вагонов и махали фуражками. Люди на перронах и в соседних поездах махали в ответ… Толпы народа собирались на каждой станции, у каждого шлагбаума, у каждого окна. Отовсюду слышались крики: "Да здравствует Франция! Да здравствует армия!" Люди махали платками и шляпами. Женщины посылали воздушные поцелуи и осыпали наш состав цветами. Молодые люди кричали в ответ: "До свидания! До скорой встречи!"
Британский историк Ричард Кобб писал об оживлённости на сборных пунктах
Совершенно незнакомые люди перебрасывались фразами, которые на первый взгляд могли бы показаться странными, но собеседники прекрасно понимали друг друга. Все они словно стали вдруг персонажами "Алисы в Стране чудес" игральными картами, днями недели или датами какого-то особого календаря. "Ты в какой день? спрашивал кто-нибудь и, не дожидаясь ответа, словно утверждая свое превосходство, гордо ронял: Я сегодня". Тот, к кому он обращался, явно был обескуражен: "Я на девятый". (Не повезло бедняге пропустит самое интересное, ведь к тому времени все закончится.) Стоявший рядом с ним спешил сообщить: "Мне не придется ждать слишком долго – я на третий". – "А я на одиннадцатый…" (Этот точно до Берлина не доберется)
Однако не все были воодушевлены началом войны. Немецкий офицер запаса, оказавшийся в это время по делам в Антверпене, описывал процедуру призыва более прозаично:
Когда 3 августа я добрался до Бремена, семья меня уже оплакивала. Они думали, что я расстрелян бельгийцами. […] 4 августа я был призван в армию и приписан к 18-му резервному полку полевой артиллерии, формировавшемуся в Беренфельде близ Гамбурга, приблизительно в 120 километрах от моего родного дома. Никого из родственников к зданию, где нас собрали, не подпустили. Как только представилась возможность, я передал семье записку. На перроне штатских тоже не было, только представители Красного Креста они раздавали всем желающим сигареты и сласти. В военном эшелоне я встретил друзей по гребному и теннисному клубу, чему очень обрадовался. […] 6 августа нам выдали полевую форму. Я такую никогда не носил – серо-зеленая, с тусклыми пуговицами. Выдали и каски, обтянутые серой тканью, чтобы не блестели на солнце, а также высокие сапоги для верховой езды, коричневые и очень тяжелые… Все солдаты и большинство офицеров, как и я, оказались резервистами, но командир был из кадровых. […] Почти все унтер-офицеры тоже кадровые. А лошади, как и мы, резервисты. Как выяснилось, большинство лошадей в стране стояло на учете, и их владельцы спортсмены, фермеры и т. д. обязывались регулярно сообщать о них, чтобы армия в случае необходимости могла быстро пополнить кавалерию и хозяйственные службы
В первую неделю августа по всей Европе действительно были мобилизованы сотни тысяч лошадей. Даже в Британии их рекрутировали 165 000 – для кавалерии и качестве тягловой силы для артиллерии и обозов. Австрийская армия мобилизовала 600 000 лошадей, немецкая 750 000, а русская – более 1 000 000.
Гражданскую одежду резервисты отправляли домой родным. Один из них, по фамилии Шоу, впоследствии писал:
Я упаковывал свой темно-зеленый костюм и вдруг подумал, что, возможно, мне уже никогда не придется надеть…
Будем рады если Вы поддержите нас, подписавшись на наш Премиум, где Вас ждёт ещё больше уникального контента!