Весна 1181 года выдалась в Хэмпшире на редкость промозглой. Барон Роджер Тичборн стоял у окна своего замка и с плохо скрываемой усмешкой наблюдал невероятное зрелище: его супруга, благородная леди Мэйбелл, ползла на четвереньках по раскисшей от дождей земле.
— Дорогая, может, довольно ребячиться? — крикнул он. — Вы же простудитесь!
Мэйбелл даже не обернулась. Её некогда роскошное платье превратилось в грязную тряпку, но баронесса упрямо продвигалась вперёд, размечая границы своих будущих владений. Слуги в ужасе крестились, дети рыдали, а она всё ползла и ползла, словно одержимая.
— Матушка, вернитесь! — умоляла старшая дочь.
— Только после того, как обползу всё, что полагается, — процедила сквозь зубы Мэйбелл.
Никто не ожидал от баронессы такой прыти. Последние годы она едва передвигалась по замку с помощью служанок. А тут…
Всё началось с простой просьбы. Чувствуя приближение смерти, Мэйбелл попросила мужа учредить ежегодную раздачу хлеба для бедняков. Барон, славившийся своей прижимистостью, выдвинул условие, мол, хлеб будут раздавать с той земли, которую его немощная супруга сможет обойти.
О, как он торжествовал! Какой остроумной казалась ему эта шутка! Мэйбелл годами не покидала своих покоев, какую землю она могла обойти? Но барон не учёл одного: его жена была из рода Дорсетов, а эти люди славились недюжинным упрямством.
И вот теперь вся округа наблюдала невиданное зрелище: баронесса Тичборн, урождённая Дорсет, на четвереньках размечала границы своего последнего благодеяния. Колени кровоточили, руки тряслись, но она упорно двигалась вперёд.
— Господи, помилуй. — шептали крестьяне. — Не иначе как леди Мэйбелл рассудка лишилась.
А она всё ползла и ползла, превозмогая боль. В её глазах горел странный огонь, не то безумия, не то торжества. Барон Тичборн уже не смеялся. С каждым ярдом, который преодолевала его супруга, его лицо становилось всё мрачнее.
К вечеру Мэйбелл вернулась в замок. Двадцать три акра - вот цена её унижения и победы. Теперь с этой земли каждый год будут раздавать хлеб беднякам. А если кто-то осмелится нарушить её волю...
Жена за приданое
Шестнадцатилетняя Мэйбелл Дорсет была сущим сокровищем на ярмарке невест средневекового Хэмпшира. Тоненькая, как тростинка, с мечтательными глазами и богатейшим приданым, такую добычу не упустит ни один охотник за состояниями.
Барон Роджер Тичборн, прослышав о юной наследнице, примчался свататься первым. На фоне других претендентов он выглядел весьма внушительно: древний род, обширные владения, связи при дворе. Правда, злые языки шептались, что владения заложены, а связи держатся на волоске, но кто же слушает сплетников?
Мэйбелл, воспитанная на рыцарских романах, увидела в статном бароне героя своих грёз. Она и не подозревала, что её избранник уже успел промотать половину отцовского наследства, а теперь подыскивал богатую невесту, чтобы поправить дела.
— Какой он благородный! — щебетала Мэйбелл своей кормилице. — Какой возвышенный!
— Ох, дитятко, — вздыхала старая женщина, — не всё то золото, что блестит.
Но разве юность прислушивается к голосу мудрости? Мэйбелл порхала по замку, готовясь к свадьбе, и строила воздушные замки. Ей грезился Лондон, королевский двор, балы и турниры. А как же иначе? Ведь она станет баронессой Тичборн!
Свадьбу сыграли с размахом. Роджер не поскупился, ведь платил отец невесты. Мэйбелл сияла от счастья в подвенечном платье, расшитом жемчугом. Гости шептались, что не видели более прелестной невесты.
Медовый месяц пролетел как сон. А потом начались будни. Роджер всё чаще уезжал в Лондон по "неотложным делам". Мэйбелл оставалось только гадать, какие дела могут быть важнее молодой жены.
Когда она забеременела первенцем, муж неожиданно проявил трогательную заботу... о наследнике. Мэйбелл немедленно отправили в родовое поместье.
— Лондон слишком опасен для будущей матери, — заявил Роджер. — Тут и воздух нехорош, и люди недобрые. А в деревне благодать!
Мэйбелл плакала, умоляла оставить её при дворе, но муж был непреклонен. И вот она оказалась в глуши, среди болот и лесов. Единственным развлечением стали письма мужу, на которые он отвечал редко и скупо.
— Может, его величество отправил барона с важным поручением? — утешала себя Мэйбелл.
— Ага, — фыркала старая кормилица, — прямиком в таверну "Золотой гусь", где подают лучшее вино в Лондоне!
Роджер соизволил появиться только к рождению наследника. Горделиво вынес сына на крыльцо замка, показал вассалам, вот, мол, продолжатель славного рода. А про жену и не вспомнил.
Так повторялось снова и снова. Барон наезжал в поместье на пару месяцев, убеждался, что супруга снова "в интересном положении", и укатывал в столицу. За шестнадцать лет брака Мэйбелл родила девятерых детей. Восемь выжили - крепкие, здоровые наследники рода Тичборн.
Роджер мог быть доволен, ведь жена исправно поставляла ему наследников, не докучала просьбами о развлечениях и тратила куда меньше, чем приносило её приданое. Идеальный брак. По крайней мере, с точки зрения барона.
А Мэйбелл всё смотрела в окно, надеясь увидеть всадника с вестями из Лондона. Годы шли, её тоненькая фигурка расплылась от постоянных родов и неподвижности, в волосах появилась седина. Но в глазах ещё теплилась надежда.
Золотая клетка
В тридцать два года Мэйбелл начала замечать, что ноги всё чаще отказываются ей служить. Сначала она списывала это на усталость после родов, как-никак, девять детей. Но вскоре стало ясно, что дело не в усталости.
Первой тревогу забила старая кормилица:
— Миледи, вы ходите как старуха. А ведь вам только тридцать два.
— Пустяки, — отмахивалась Мэйбелл, — просто зима выдалась сырая.
Но к весне лучше не стало. Теперь она могла передвигаться только с помощью двух служанок. Даже подняться по лестнице стало настоящим испытанием.
Роджер, прискакавший на Рождество, окинул супругу брезгливым взглядом. Куда подевалась его тростиночка? Перед ним сидела располневшая женщина с землистым цветом лица.
— Вам следует больше двигаться, — заявил он за ужином. — От безделья и хвори берутся.
— Если бы вы почаще бывали дома, — тихо ответила Мэйбелл, — у меня было бы больше поводов для прогулок.
Барон сделал вид, что не расслышал. Он спешил в Лондон, там его ждали куда более приятные развлечения, чем больная жена.
А Мэйбелл замкнулась в четырёх стенах. Целыми днями она вышивала или читала псалтырь. От недостатка движения она ещё больше располнела. Служанки шептались по углам, что их госпожа превращается в настоящую затворницу.
Единственной отрадой стали дети. Старшие уже вступали в тот возраст, когда можно вести взрослые беседы. Особенно Мэйбелл любила разговаривать со старшей дочерью, Элеонорой.
— Матушка, — спрашивала девочка, — а правда, что вы когда-то танцевали при дворе?
— Было дело, — вздыхала Мэйбелл. — Когда-то твоя мать могла пройтись в менуэте не хуже французской принцессы.
К началу 1181 года Мэйбелл почувствовала, что конец близок. Она больше не могла подняться с постели. Тело словно налилось свинцом, каждое движение причиняло боль.
И тут ей пришла в голову идея устроить раздачу хлеба для бедняков. Пусть помолятся за её душу. Она позвала мужа и изложила свою просьбу.
Роджер скривился, словно откусил кислое яблоко:
— Хлеб нынче дорог. Вы хотите разорить нас своими причудами?
— За шестнадцать лет, — тихо сказала Мэйбелл, — я почти ни о чём вас не просила.
И тут барону пришла в голову, как ему казалось, блестящая мысль. Он ухмыльнулся:
— Хорошо. Я раздам хлеб с той земли, которую вы сможете обойти. Сами. Без посторонней помощи.
Он был уверен, что поставил жену в безвыходное положение. Какую землю может обойти женщина, прикованная к постели?
Но Мэйбелл только улыбнулась. В её глазах вспыхнул странный огонёк.
— Вы сказали "обойти", — медленно произнесла она. — Но не уточнили - как именно.
Проползти в историю
На следующее утро Мэйбелл велела служанкам одеть её в самое старое платье. Не обращая внимания на причитания дочерей, она спустилась во двор замка.
Роджер, завтракавший у окна, чуть не подавился куропаткой, когда увидел, как его супруга опускается на четвереньки прямо у парадного крыльца.
— Матушка, вы же простудитесь! — взмолилась Элеонора.
— Пустяки, дитя моё. Мне уже нечего терять, кроме своей гордости.
И Мэйбелл поползла вперёд, размечая границы будущих владений. Каждый ярд давался ей с трудом. Промозглый весенний ветер пробирал до костей, колени и ладони саднили, но она упрямо продвигалась вперёд.
Крестьяне, работавшие в поле, побросали свои мотыги и с изумлением наблюдали за невиданным зрелищем. Их благородная госпожа, словно простая батрачка, ползла по грязи. Кто-то крестился, кто-то шептал молитвы, а кто-то украдкой утирал слёзы.
А Мэйбелл всё ползла и ползла. В какой-то момент ей показалось, что силы иссякли. Но тут она вспомнила надменную усмешку мужа, и гнев придал ей новых сил.
К вечеру она очертила границы участка в двадцать три акра. Это была немалая территория, такой земли хватило бы, чтобы прокормить не одну сотню бедняков.
Вернувшись в замок, Мэйбелл потребовала созвать всю семью. Её внесли в главный зал, где уже собрались домочадцы. Она была бледна как смерть, но глаза горели огнём.
— Слушайте меня все, — произнесла она громко и чётко. — С этой земли, которую я обошла сегодня, каждый год двадцать пятого марта будут раздавать хлеб беднякам. И если кто-то из рода Тичборнов нарушит мою волю...
Она обвела взглядом притихший зал и продолжила:
— Если кто-то осмелится прекратить раздачу хлеба, дом Тичборнов падёт. Это случится, когда у одного из баронов родится семь сыновей, а у его старшего сына - семь дочерей. Но всё можно исправить, если не забывать о бедных.
В зале воцарилась тишина. Даже Роджер, обычно такой насмешливый, не проронил ни слова. Что-то в голосе умирающей женщины заставило его поверить, что это не пустая угроза.
Через несколько дней Мэйбелл скончалась. Но её последняя воля стала законом для потомков. Шестьсот лет каждое Благовещенье у ворот замка Тичборн собирались бедняки, чтобы получить свой хлеб.
И всё шло хорошо, пока один из баронов не решил, что пора прекратить эту "глупую традицию".
Не гневи призрак предка
В XIX веке барон Генри Тичборн решил, что пора положить конец "средневековым предрассудкам". Каждый год двадцать пятого марта у ворот его замка собиралась толпа нищих. Они топтали его газоны, шумели, а порой даже дрались за буханки хлеба.
— Это безобразие пора прекращать, — заявил он управляющему. — Мы живём в просвещённый век. Будем помогать беднякам более цивилизованно, дадим им деньги.
Управляющий, старый Джеймс, только покачал головой:
— Милорд, может, не стоит? Леди Мэйбелл...
— Бросьте эти сказки! Какое проклятие? Кто в наше время верит в подобную чепуху?
А зря не верил. У самого Генри как раз подрастало семеро сыновей. А его старший отпрыск, достопочтенный Роджер (названный в честь того самого скупердяя), был отцом семи дочерей.
Когда двадцать пятого марта бедняки пришли за хлебом и обнаружили запертые ворота, поднялся страшный шум. Люди кричали, что барон навлечёт беду на свой род. Но Генри только посмеивался.
А потом началось...
Сначала умер Роджер, не оставив наследника мужского пола. Титул перешёл к его брату. Потом и тот отправился в мир иной, и титул достался следующему брату. Словно невидимая коса прошлась по мужской линии рода Тичборнов.
Но настоящие неприятности были впереди. В 1869 году в поместье заявился некий Артур Ортон, выдававший себя за пропавшего без вести племянника сэра Генри.
— Я Роджер Тичборн! — заявил этот проходимец. — И я требую своё наследство.
Тичборны отказались признать самозванца. Тогда он подал на них в суд. Тяжба тянулась несколько лет и обошлась семейству в восемьдесят тысяч фунтов, целое состояние по тем временам.
В начале XX века один из новых баронов Тичборн, разбирая старые семейные бумаги, наткнулся на записи о легендарной прародительнице. Прочитав историю о ползущей на четвереньках баронессе и её пророчестве, он побледнел как полотно.
— Немедленно приготовить хлеб. — приказал он. — Завтра двадцать пятое марта.
С тех пор традиция возобновилась. Тичборны существуют и поныне, видимо, призрак леди Мэйбелл смилостивился над раскаявшимися потомками.
А может, она просто посчитала, что её месть удалась на славу? В конце концов, что может быть слаще, чем преподать урок жадности, который будут помнить столетиями?