К по-настоящему боевым заданиям нас мальчишек не допускали, хотя мы были с оружием. Даже немтырю Диме выдали наган с полным барабаном патронов.
К приказу командира отряда перекопать дорогу, которая вела к Красному Яру, деревня такая была, мы отнеслись ответственно. Вчетвером выкопали ров глубиной с метр, шириной так же. Теперь нам нужно было уходить, но старших над нами не было, поэтому решили посмотреть, как кто-то попадёт в нашу «волчью яму». Немецкий грузовик ехал на большой скорости, видимо так его водитель решил избежать нападения партизан, но не тут-то было! Когда его передние колёса провались в тщательно нами замаскированную яму, водитель и сидевший рядом с ним в кабине офицер, вылетели на дорогу, разбив своими телами лобовое стекло. В кузове, затянутым тентом, были слышны ругательства на немецком языке. «Огонь!» - скомандовал я. Три минуты жизни для пятерых солдат и офицера прошли быстро.
Наши трофеи были богатыми! Помимо нового обмундирования, нам достались коробки с печеньем, спички, консервы, мыло, два свежих сома, а главное – мешок соли! Опять же, забегая вперёд, расскажу, что за совсем небольшой мешочек соли из того трофея, нам удалось подкупить полицая одной из деревень. Он сообщал нам обо всех передвижениях немецких войск по дороге, которая проходила рядом.
В один из дней командир партизанского отряда доверил мне ответственное задание.
- Три дня назад пятеро разведчиков ушли в Полянское за продуктами. Пропали. Сходи, разведай.
- Тимофея с собой возьму. Можно?
- Можно. В бой не ввязывайтесь. Вернитесь.
Утром мы были у села Полянское. Людей на улице не было, на бывшем сельсовете весел флаг с крестом.
- Тима, я один пойду, - сказал я.
- Чего это?! – возмутился мой товарищ.
- Сказал один – значит один. Возьми мою винтовку, патроны, гранату себе оставлю. Бывай!
Мы, прощаясь, обнялись.
Из окна дома на углу улицы, меня окрикнула женщина: «Там иди, ближе будет и не заметят!». Я так и сделал. Плохого люди не посоветуют! До немецкой комендатуры, бывшего сельсовета, я добрался огородами. Возле высокой ели замер. На перекладине ворот висели четверо партизан. «А где пятый?» - подумал я. У сельсовета стояли трое полицаев, я обошёл их, скрываясь в кустах. Меня манило одно окно, всего с этой стороны здания их было четыре, но что-то меня подталкивало именно к этому. Полицаи покурили, пожали друг другу руки, двое ушли, а один остался. «Часовой» - понял я. Спрятавшись за бочкой с водой, я прислушался, ни разговоров, ни шагов слышно не было. Набравшись храбрости, заглянул в окно. Посредине комнаты стоял стол, за ним сидел немецкий офицер, напротив его мужчина в гражданской одежде, он что-то рисовал на листе бумаги. Отвечая на вопрос офицера, мужчина чуть повернул голову. «Лосев! Выдал гад!» - я узнал пятого партизана. Теперь было не до осторожности. Я даже не помнил, как прибежал к Тимофею. «Бегом в отряд!» - крикнул я ему.
Командир отряда меня внимательно выслушал. Потом несколько минут думал. «Уходим» - решил он. Дима, Аркаша и ещё четверо партизан остались наблюдать за партизанским лагерем, все остальные ушли. Со слов Аркаши, он потом рассказал, немцы окружили лагерь. Поняв, что партизан нет, каратели взорвали землянки, подожгли шалаши, расстреляли из карабинов чаны для приготовления еды. За информацию, которая спасла отряд, командир наградил меня наручными часами, кстати немецкими. Через четыре дня, предварительно разведав лагерь, немцы могли оставить засаду, мы вернулись.
Вообще немцы были мастерами засад. Вот, к примеру, вчера здесь прошла группа партизан, сегодня идёт другая, а там либо заминировано, либо засада с двумя пулемётами. В одной из таких стычек погиб Аркаша, через две недели в засаду попал взвод, в котором был Дима. Он отстреливался до последнего патрона, который пустил себе в голову, чтобы не попасть в руки врага.
В январе произошёл такой случай. Из города сообщили, что завтра в село поедет большой немецкий чин. Чуть ли не генерал! Такое дело упускать было нельзя. Ещё ночью мы подошли к дороге, приготовились. Ближе к обеду показалась легковая машина в сопровождении мотоцикла. «Не ценят они своих генералов! С такой-то охраной поехал!» - подумал я. Партизан по имени Виталий, сказал, что он остановит машину без единого выстрела. Но так не получилось. Выйдя на дорогу, Виталий поднял правую руку вверх, а левой направил ствол своего автомата на мотоцикл. Его водитель ничего умнее как объехать партизана не придумал. Короткой очередью Виталий убил двух солдат на мотоцикле, тот свалился в кювет. Автомобиль остановился, немец, сидевший за рулём, поднял руки вверх. Я, открыв заднюю дверь, увидел майора, а рядом с ним пухлый саквояж. «А где генерал?» - пронеслось в моём мозгу. «Герхард Шнац. Доктор» - представился майор. Я открыл саквояж, в нём были медицинские инструменты. Немцы они ведь тоже хитрые, могли и генерала в майорский френч одеть. «Разберёмся!» - крикнул я. Партизаны грубо вытащили майора из машины и увели в лес. Водитель легковушки дрожал от страха. Я махнул ему рукой, мол, езжай. Саквояж, само собой, я прихватил.
В партизанском лагере командир отряда позвал нашего доктора. Тот осмотрел инструменты немца и сказал, что они ему очень нужны. Через переводчика опросили майора, он продолжал говорить, что он доктор и ехал в село, чтобы помочь раненому коменданту. Устроили проверку. Под наблюдением нашего доктора немец сделал операцию партизану, удалив из его ноги крупный осколок мины. Прижился у нас майор, к своим не просился, помогал лечить раненых.
Справка: «Герхард Шнац находился в партизанском отряде до соединения с войсками Красной армии. Был дважды ранен. Один раз оперировал сам себя. После Победы был вывезен в Москву, где работал в закрытой медицинской клинике для партработников. Экстерном окончил Московский медицинский институт. В 1963 году переехал в ГДР. Скончался в 1983 году от рака. Диплом московского института завещал положить в его гроб».
В конце зимы 1944 года в отряд поступила информация о том, что немецкие фуражиры готовят рейд по деревням. Видимо совсем у врага худо стало с продовольствием. Деревня Копоть находилась в стороне от больших дорог, немецкого гарнизона в ней не было, лишь несколько полицаев из местных. Вот туда и направлялась колонна немецких солдат прикрывавших тыловиков. Наш командир решил напасть на них, уничтожить врага.
Мы прибыли в деревню раньше немцев. Предупредили местных, чтобы уходили в лес и уводили скотину что осталась. Полицаев, которые сдались без сопротивления, заперли в сарае. Командир разделил партизан на тройки, у каждой такой группы было своё место. Замысел был такой: атаковать противника с разных сторон, не оставить ему и шанса уйти. Я, Тимофей и партизан с немецким автоматом расположились в коровнике. Отсюда хорошо просматривалась улица, бой можно было вести на три стороны. Я проверил свою винтовку, приготовил гранату. Но всё пошло не по плану нашего командира. Когда три телеги въехали в деревню, мы не увидели немецкого прикрытия, а такого быть не может, чтобы немцы пошли малыми силами. Я залез на крышу коровника и понял, что нас окружают. Возле кустарника мелькали серые шинели, а в лог фашисты принесли два миномёта. Выдал ли нас кто или враг своим чутьём определил, что мы их ждём – неизвестно. Я побежал к командиру. Возле колодца меня обстреляли с последней телеги, одна пуля попала в мой ранец. Он был немецкий, в нём я носил нехитрый партизанский скарб. Споткнувшись возле завалившего забора, я замер, притворился мёртвым. Стрелять по мне перестали. Подбежал партизан.
- Живой? – спросил он.
- Живой! Передай командиру, что немцы нас со стороны лога обошли.
- Передам, - пообещал он.
Я не успел добежать до коровника, одна за другой взорвались мины, мой ранец опять пострадал. Попавший в него осколок, буквально развернул меня, я упал на спину, думая, что я ранен. Боли не было, значит, цел. Вскочив, я спрятался за стену обвалившего дома. Прямо на меня, пригибаясь, шли три немецких солдата, за забором напротив были ещё шестеро. Партизаны открыли огонь, но не все, многие просто не видели противника, так как ждали его с другой стороны. С третьего выстрела мне удалось убить одного из солдат, но меня заметили и стреляли в ответ так, что я даже голову поднять не мог. Наконец отряд сориентировался, немцев обстреляли с трёх сторон, они отошли. Одна из немецких лошадей, испугавшись выстрелов, понесла. Трое солдат выпрыгнули из телеги, а возница пытался остановить животное, но тщетно. Так он и уехал в конец деревни.
Немецкие мины ложились удивительно точно. Только кто из партизан начнёт стрелять, как туда сразу прилетает мина. До меня дошло, что кто-то руководит огнём миномётчиков, подсказывает, куда надо стрелять. Я посмотрел вокруг и увидел в чердачном окошке высокого дома фигуру немца в наушниках. Граната осталась в коровнике, из винтовки я в него не попаду. «Надо пробраться в этот дом» - решил я. Обойдя забор, я пролез в узкое окно сарая. Посмотрел на чердак ещё раз – немец там. Перебежав открытое место, вошёл в ограду. К стене дома была приставлена лестница, взобравшись по ней, я попал на чердак. Немец что-то кричал, даже размахивал руками, азарт у него был. Я выстрелил в него из винтовки, он упал на рацию. Я взял микрофон (или как он там называется) и сказал в него все ругательства, которые только знал. Стянув с немца сапоги, примерил. Подошли. Обувшись, выглянул в окошко. Несколько партизан атаковали миномёты, бросив их, немцы бежали в сторону болота. Потом я узнал, что они все утопли. Мой ранец был разорван, я проверил его содержимое, не хватало котелка. Пока другие партизаны собирали оружие, перевязывали раненых, я искал котелок. Нашёл. В нём были два пулевых отверстия и рваная дыра. Осколок немецкой мины лежал внутри. Тимофей в этом бою был серьёзно ранен, через три дня он скончался.
Рассказали как-то нашему командиру, что в деревне Довая староста, как говорится, и нашим, и вашим. Три дня назад объявил, что надо для партизан собрать еду, а сам всё в свой погреб спрятал и полицаев кормит. В той деревне к нам относились хорошо, люди последнее отдавали, да и староста этот у партизан на хорошем счету был. Командир отряда приказал проверить информацию.
В деревню мы пришли ночью. Пара собак нас облаяла, но потом замолчали, видно признали своих. Наш человек в деревне подтвердил, что староста собрал с людей продукты, но никому их не передал. Сам жирует. Часового возле дома старосты убрали тихо. Я посмотрел в окно. За столом сидели пятеро, пировали. Горела керосиновая лампа, а керосин в то время дороже золота стоил. Разбив стекло, я бросил в окно немецкую гранату, партизаны ворвались в дом. Добив полицаев прикладами винтовок, поставили к стене старосту, тот был даже не ранен.
- Три дня назад к тебе приходили наши ребята, ты сказал, что ничего нет, а это что? – спросив, старший нашей группы указал на разбитые тарелки и разбросанные соленья.
- А как жить? Вы пришли – надо, полицаи пришли – надо, немцы приехали – надо! Не убивайте! – взмолился староста.
- Людям верни то, что для нас собрал. Ещё раз плохое о тебе услышим, пеняй на себя.
Я бы расстрелял этого старосту, но командир решил по-своему.
Первого ноября 1944 года мы встретились с разведчиками Красной армии. Толком не разобравшись, постреляли друг в друга. Хорошо, что обошлось без погибших, лишь один партизан и один разведчик были легко ранены. Наш отряд, как и многие другие, расформировали. Нас, бывших партизан, направили в полк охранения. Красная армия двигалась на запад, освобождая один город за другим. Сапёры восстанавливали мосты, налаживали новые переправы через реки, вот их мы и охраняли. В марте 1945 года меня перевели в полк военной контрразведки. На территории Польши мы искали и находили отставших немцев и местных, которые не хотели мириться с победой Красной армии и всячески нам вредили.
В одной польской деревне, или селе, или посёлке, кто его знает, меня окрикнули из-за угла. Я подошёл ближе, держа автомат в готовности.
- За пасекой схрон у бандитов. Двадцать человек, не меньше, - прошептал мне парень по-русски.
- Сам видел? – спросил я.
- Видел. Пулемёты у них, автоматы.
- Где русскому языку научился?
- А я и есть русский. В плен попал. Сюда привезли. Сбежал.
- Возвращайся.
- Ну, уж нет! Вернусь и сразу к стенке?! Женился я. Двое ребятишек.
- А как же родня на Родине?
- А что она между мной и расстрельной командой встанет? Мать ещё до войны схоронил, отец непутёвый. Некуда мне возвращаться! Запомнил про схрон?
- Запомнил.
Какие там двадцать человек? Все сто! Наша первая атака наткнулась на сильное сопротивление! У бандитов только пушек не было. Командир запросил подкрепление, оно прибыло лишь только через час, когда от нас и половины не осталось. Хорошо хоть вдоволь гранат привезли. Мы бросали их по две, три каждый, потом шли вперёд, снова бросали, и снова вперёд. К вечеру перебили всех, пятерых оцепление задержало. Кого там только не было: немецкие солдаты, даже полковник их был, поляки, власовцы. Кто-то просил пистолет с одним патроном, застрелиться хотел, но им такой возможности не дали.
После боя я проверил свой вещмешок. Котелок был на месте.
- Семён, давно хочу спросить. Ты эту дырявую посудину, зачем с собой таскаешь? – спросил один из бойцов.
- С этой посудины для меня началась война, - ответил я.
Этот котелок храниться у меня до сих пор, запретил жене его мыть, а внукам брать в руки. Иногда я глажу его, будто бы ожидая, что из него появится джин, который выполнит три моих желания. Первым было бы: воскресить мою маму, вторым, а впрочем, ни один волшебник не сможет исправить того, что натворила война!