Алексей Громов, фотограф-документалист из Москвы, ехал по разбитой грунтовке вглубь сибирской тайги. Заказ был странным: снять «дух заброшенных мест» для арт-проекта о русской глубинке. Навигатор давно потерял сигнал, а в голове крутились слова таксиста, бросившего его у поворота: «Там, брат, даже чёрт ногу сломит. Место… нехорошее».
Заброшенная база отдыха «Рассвет» встретила его ржавыми воротами и скрипом берёз, гнувшихся под порывами ветра. Главный корпус — серый барак с выбитыми стёклами — напоминал череп с пустыми глазницами. Внутри пахло сыростью и тлением. Единственным «смотрителем» оказался дед Ерофей, местный отшельник, согласившийся пустить его за бутылку «Белого орла».
— Ночевать будешь в домике у озера, — прохрипел старик, суя ключ в руку Алексея. — Только смотри… не трогай это.
— Что? — нахмурился Громов.
— Там увидишь.
Домик, обшитый гнилой вагонкой, стоял на самом краю леса. Внутри — плесень на стенах, железная печь и кровать с провалившимися пружинами. На полке у окна, словно музейный экспонат, лежала змея. Не чучело — высушенная, будто мумия. Её чешуя отсвечивала синевой, а полураскрытая пасть застыла в немом шипении. Алексей щёлкнул камерой. «Сюрреализм… Идеальный кадр для проекта», — подумал он, но пальцы дрогнули, когда приблизился.
Сумерки наступили быстро. Алексей развёл огонь в печи, но холод пробирал до костей. Ветер выл в щелях, а тени от поленьев плясали на стене, словно черти. Он открыл ноутбук, чтобы скинуть фото, но экран погас — сел аккумулятор.
— Чёрт! — швырнул он технику в рюкзак.
И тут услышал шорох.
Змея лежала на полке. Нет, ползла. Её тело извивалось, чешуя шелестела по дереву. Алексей вскочил, ударившись коленом о печь.
— Галлюцинации… От усталости, — прошептал он, впиваясь ногтями в ладони.
Но змея повернула голову. Глаза — два угля, тлеющих в полумраке — смотрели прямо на него.
— Не может быть… — Алексей отступил к двери, нащупывая ручку.
Дверь не поддалась. Замок заклинило.
Шорох усилился. Мумия сползла с полки и двинулась к нему, волоча высохшее тело. Алексей схватил кочергу, но рука дрожала так, что железо звенело.
— Я сплю… Я сплю! — закричал он, бьющийся в истерике.
Змея поднялась, как кобра. Её пасть распахнулась, обнажая чёрные, кривые клыки.
Он метнулся к окну, рванул раму — стекло треснуло, врезаясь в ладонь. Боль пронзила, но страх был сильнее. Алексей выпрыгнул наружу, побежал сквозь чащу, спотыкаясь о корни. За спиной — шипение, шуршание хвоста по сухой траве.
— Отстань! — завыл он, чувствуя, как сердце рвёт рёбра.
Луна освещала озеро. Алексей рванул к воде, надеясь, что змея не поплывёт. Но, оглянувшись, увидел лишь пустоту. Никакой погони. Только ветер, да скрип сосен.
Он рухнул на колени, смеясь сквозь слёзы:
— Воображал… Всё воображал!
Но смех обернулся стоном. Грудь сдавило, как тисками. Он упал навзничь, глотая воздух, который больше не попадал в лёгкие. Последнее, что он увидел — змеиные глаза, мерцающие в небе вместо звёзд.
Дед Ерофей нашёл его у озера. Тело уже окоченело, лицо застыло в маске ужаса.
— Говорил же… не трогай, — пробормотал старик, глядя на змеиную мумию в домике. Она лежала на полке, как и прежде.
Медики развели руками:
— Инфаркт. Стресс.
— Стресс, — фыркнул Ерофей, — это она его стресснула.
— Кто?
— Да вон, — кивнул он на полку. — Дух-хранитель. Охотится на тех, кто слаб душой.
Врачи переглянулись, списав всё на старческий бред.