Авторское эссе на тему того, что это такое - ментальное тело - в понимании современного буддиста.
У Маюна был особый секрет. Он умел создавать себе другое ментальное тело и отправлять его, куда захочет. Для этого он садился поудобнее, отвлекался от всякого быта и успокаивался, а потом представлял себя во всех подробностях в неком выдуманном теле. При этом он старался мысленно «ощутить» это тело, то есть постараться понять и даже почувствовать то, как это тело ощущает себя и окружающий его мир.
Далее было самое интересное — Маюн, освоившись в этом выдуманном теле, которое он называл «мысленным телом», начинал осматривать то место, где это тело очутилось. При этом он заранее решал, где это тело должно очутиться. Например, он решал, что его мысленное тело должно очутиться в заоблачном небесном царстве, в великом городе богов Амаравати, которым правит сам Индра.
И тогда он осознавал и ощущал себя существом, сотканным из света и разума, движимым электрической энергией. Всё в этом мире и все его обитатели тоже были сотканы из света, разума и электроэнергии. Всё и все в этом мире были вечно молодыми, вечно юными, вечно новыми. Ничто здесь не старилось, никто ничем не болел.
Несколько раз Маюн возносился своим мысленным телом в Амаравати, попадая всякий раз в разные его места, но все они были восхитительны и сияли чистотой. «Как будто я в каком волшебном гигантском аэропорту», - подумал однажды Маюн.
И в тот же момент он понял, что так и есть — это, действительно, небесный порт космических кораблей. В этот порт, вернее, в этот огромный портовый город, прибывают сотканные из света, разума и электричества, существа, и они проводят здесь очень долгое время, наслаждаясь жизнью. Потом они строятся в вереницу и под присмотром строгих охранников, садятся в космолёт и отправляются куда-то…
Увидев такую вереницу, Маюн подошёл к ней и услышал разговоры тех, кто в ней ждал своей очереди войти в космолёт. Его удивило, что в этих разговорах вообще не было ничего приятного. Существа угрюмо что-то бормотали или рассказывали друг другу, что в Амаравати как-то «уже всё не то», многое старомодно, многое неудобно, полно всякой дешёвки… А один раз он даже услышал, что кто-то посмеялся над самим Индрой — мол, этот старик выглядит нелепо, когда изображает из себя Императора Вселенной, хотя все знают, что он — всего лишь начальник порта.
Эти разговоры удивили Маюна. Он стал пристальнее присматриваться к Амаравати и, действительно, стал замечать, что пластиковые цветы на клумбах и полуколоннах, хотя и сделаны искусно, выглядят как-то пошло, как на дешёвых открытках. И многие дома скорее помпезны, нежели красивы. Да и многие «сияющие существа», как он называл здешних обитателей, хотя улыбчивы и часто смеются, относятся к нему совершенно равнодушно. Они не против переброситься парой слов или даже поговорить о чём-нибудь, поотвечать на вопросы, но они явно забывали о нём, как только разговор прекращался. Если он обращался к кому-то повторно, редко кто вспоминал, что они уже общались — но даже и те говорили с ним всё так же радушно-равнодушно.
Какая-то искусственность была во всём, и всё стало казаться Маюну хоть и приятным, но каким-то ненастоящим.
Он ещё пару раз возносился в Амаравати, но теперь этот небесный город перестал его привлекать, ему там становилось скучно и даже грустно.
…
Как-то пришёл в его дом брат его отца, они разговорились и оказалось, что брат отца очень увлечён картинами с изображениями Амаравати. Он даже их коллекционировал, у него было много фотокарточек с такими картинами.
Тогда Маюн рассказал ему о своих путешествиях мысленным телом в Амаравати и о том, что он там увидел, что смог понять и что почувствовал в итоге — про ту самую скуку и грусть.
Брат отца буквально потерял дар речи на некоторое время. Потом засуетился и стал спешно собираться домой. Однако, уходя, на пороге, обронил, что им обязательно надо ещё поговорить.
Через два дня он снова пришёл. И сказал, что хотел бы проверить, правду ли говорит ему Маюн о своих способностях. Он сказал, что у него есть дочь, которая уехала год назад в Константинополь и он давно не получал весточек о ней. Он волнуется и просит Маюна отправиться в его мысленном теле в город Константина и посмотреть, как там его дочь.
Маюну показалось это предложение интересным. Он попросил брата отца сесть подальше в сторонке и сидеть тихо. Сам же уселся поудобнее, закрыл глаза и постарался успокоиться. Когда лёгкое оцепенение охватило тело, он подумал о Константинополе и направил туда своё мысленное тело…
Прошло несколько очень долгих секунд.
И он ощутил себя в другом месте. Сначала он, по привычке, ощутил себя, но теперь это мысленное тело было по сути точно таким же, как и его собственное тело, застывшее в положении сидя.
Он сидел, прислонившись спиной к стене и как будто задремал. Стена была прохладной, поскольку он сидел в тени небольшого портика, а воздух за пределами портика вибрировал от палящего зноя. Даже ветерок, что иногда обдувал его лицо, был тёплым, в нём ощущался жар камней и песка.
Маюн прикоснулся рукой к лицу и ощутил сухие жёсткие волосы своей бороды. Борода занимала половину лица. «Странно», - подумал Маюн и захотел увидеть своё отражение.
Он огляделся вокруг и понял, что сидит в портике большого храма. Храм стоит на холме, возвышающемся над огромным городом.
Как-то сразу Маюн понял, что зеркал в храме нет. В храмах их не бывает. Единственное отражение себя он мог бы увидеть только в какой-нибудь чаше с водой.
Он ещё раз огляделся, и увидел во дворе храма небольшую чашу с фонтаном. Однако, подойдя к ней, Маюн обнаружил там лишь тонкую струйку воды, изливающуюся из маленького фонтанчика. Можно было омыть руки и лицо, но невозможно было увидеть лицо в отражении воды — дно чаши было просто влажным и заросло илом.
Маюн подошёл к краю дворика и встал у парапета, глядя на город внизу. «Где же я тут найду твою дочь, дядя?», - подумал он медленно. Мысли были такими же ленивыми, как и вода в фонтанчике.
Как в огромном городе я найду девушку, даже имени которой я не знаю… Или знаю? Она — дочь моего дяди. Его зовут Барат, фамилия у него Джоти. Надо бы спросить у него имя дочери… Но как я сейчас его об этом спрошу? Я же в Константинополе, а он там, дома, очень далеко отсюда.
Может быть, позвонить ему? Эта мысль даже развеселила Маюна.
Но, порывшись по карманам, он понял, что у него нет телефона. В нескольких карманах какой-то заношенной куртки и старых, дырявых штанов, были лишь какие-то объедки, фантики и сигареты. Но даже спичек не было, не то, что мобильного телефона.
Маюн вспомнил, что дядя как-то говорил про своих двух дочерей. Одну звали Натия, а другую… кажется, Шветавари. Но какая из них уехала в Константинополь?…
Натия — младшая. Наверно, уехала Шветавари.
Может быть, спросить у кого-нибудь, знает ли кто Джоти Шветавари? Но у кого? Здесь такой огромный город… Но, всё-таки, надо попробовать.
Маюн пошёл вдоль стены храма и вышел к лестнице, ведущей вниз. Около лестницы — какая-то лавка с сувенирами и напитками. Около прилавка покуривает в теньке мужичок неопределённого возраста.
Маюн решает обратиться к нему.
«Здравствуй, добрый человек. Скажи, пожалуйста, не знаешь ли ты некую Джоти Шветавари?», - произносит медленно и со всей уважительностью Маюн.
Однако мужичок смотрит на него с каким-то подозрением. Меряет его взглядом, качает головой и бросает несколько слов на непонятном наречии.
«Час от часу не легче… Тут ещё и говорят на каком-то непонятном языке...», - прозвенело в голове у Маюна, которую уже начало припекать солнце.
Растерянно он пошёл вниз по лестнице. Ему было жарко. Через некоторое время начала понемногу кружиться голова. Он ощутил привкус свинца во рту и неприятное, тяжёлое чувство отчаяния и раскаяния в том, что пустился в эту авантюру с местными чуваками, которые расхваливали ему арабский гашиш… Мол, если пойдёшь к главному храму, то, вот увидишь, произойдёт чудо…
Какое, нафиг, чудо! Я сейчас потеряю сознание и… так и не смогу найти эту девушку — дочь брата отца. Что же я скажу дяде?…
…
Маюн покачнулся и открыл глаза. Дядя сидел у дальней стены его комнаты, почти прямо напротив и внимательно смотрел на него.
Маюн не знал, что сказать. Рот его иссох и слипся. Он не мог произнести ни слова. Очень хотелось пить.
«Ну, что?», - полушёпотом, но очень требовательно спросил дядя.
Маюн с трудом поднялся, ноги затекли, всё тело ломило. Ни говоря ни слова, он вышел в кухню и стал жадно пить воду из под крана.
Напившись и умыв лицо, он понял, что дядя прошёл за ним и стоит рядом. Всё с тем же вопросом на лице.
«Жарко там очень… Город очень большой… Я понятия не имею, как мне там найти твою Шветавари», - пробормотал он, почти придя в себя.
«Причём тут Шветавари?» - воскликнул дядя, - «Натия! Я просил тебя найти Натию!».
«Натию?» - помотав головой, переспросил Маюн и ощутил себя каким-то глупым и бестолковым.
«Бестолочь!», - рассерженно бросил дядя и, повернувшись, чтобы уйти, горько обронил через плечо: и фантазёр, к тому же...