Ольга медленно вошла в гостиную, на ходу снимая шарф. День выдался утомительным — бесконечные отчеты на работе, давка в метро, да еще и дождь некстати начался. Все, чего ей хотелось — это принять горячий душ и закутаться в плед с чашкой чая. Но взгляд зацепился за небольшую коробочку на журнальном столике. Темно-синий бархат, золотое тиснение известного ювелирного бренда... Сердце затрепетало.
"Неужели?" — пронеслось в голове. Последние недели она то и дело останавливалась у витрины этого магазина, любуясь изящным кулоном с сапфиром. Михаил часто проходил мимо по пути с работы — заметил? Вспомнил?
Пальцы дрожали, когда она открывала коробочку. Внутри, на белом шелке, действительно лежал он — тот самый кулон. Капля темно-синего камня, обрамленная россыпью мелких фианитов. Именно такой, какой она представляла на своей шее.
— А, ты уже дома? — голос Михаила, вышедшего из кухни с чашкой кофе, был будничным. Слишком будничным для такого момента.
— Миша... это... — начала она, чувствуя, как внутри разливается тепло.
— А, это для Лены, — он махнул рукой в сторону коробочки, делая глоток кофе. — Она сейчас переживает не лучшие времена, хочу её поддержать.
Тепло внутри мгновенно сменилось холодом. Ольга почувствовала, как земля уходит из-под ног. Все вокруг словно заледенело.
— Что? — её голос прозвучал хрипло, будто чужой.
— Ну да, подарок для сестры. А что такого? — Михаил, казалось, действительно не понимал, что происходит.
Ольга медленно закрыла коробочку. Пальцы больше не дрожали — они стали жесткими, как прутья. В горле встал ком.
— Ты купил подарок своей сестре, а обо мне даже не подумал? — каждое слово давалось с трудом, будто она выталкивала их сквозь невидимую преграду.
— Оль, ты чего? — Михаил поставил чашку на стол, его брови сошлись на переносице. — Это просто украшение. Почему ты так злишься?
— Просто украшение? — голос Ольги начал подниматься. — ПРОСТО украшение? То самое, на которое я смотрю уже второй месяц? То самое, о котором мечтаю?
— О чем ты говоришь? Какой второй месяц?
— Конечно, ты же ничего не замечаешь! — она почти кричала. — Ты проходишь мимо этой витрины каждый день. Я специально останавливалась там, когда мы шли вместе. Я рассказывала тебе про эту коллекцию! А ты... ты просто взял и купил его Лене!
Михаил шумно выдохнул, проводя рукой по волосам:
— Слушай, давай без этих сцен. У Лены сложный период, ты же знаешь...
— А у меня не сложный? — Ольга схватила сумку, которую только что положила. — У меня всё прекрасно, да? Я же просто функционирую здесь, как робот — готовлю, убираю, хожу на работу. Мои желания, мои мечты — это все неважно?
— Ты драматизируешь...
— Я драматизирую?! — она почти задыхалась от возмущения. — Значит, потратить деньги на украшение для сестры — это нормально, а желание жены — это драматизация?
Коробочка всё ещё лежала на столике — такая же элегантная и притягательная, но теперь она жгла глаза, как напоминание о том, что для мужа её чувства всегда будут на втором плане.
Дождь усилился, капли барабанили по карнизу. Ольга стояла у окна, кусая губы. В горле стоял ком.
— Ты даже не понимаешь, да? — она обернулась к мужу. — Ходишь такой довольный — вот, сестрёнке подарок купил...
— А что здесь понимать? — Миша раздражённо дёрнул плечом. — У человека проблемы, я хочу поддержать. Что в этом такого?
— Ага, — Ольга невесело усмехнулась. — А то, что я второй месяц на этот кулон смотрю — это ерунда, да?
— Господи, Оль... — он плюхнулся в кресло. — Ну откуда мне знать про твои взгляды? Ты что, не можешь просто сказать?
— Сказать? — она даже задохнулась от возмущения. — А помнишь, что было, когда я про браслет заикнулась? "Ой, ну зачем эти траты, надо экономить". Забыл?
— Так время было такое! Ты же без работы осталась.
— А сейчас, значит, другое время? — Ольга подошла ближе, скрестив руки на груди. — Для Лены, значит, можно не экономить?
Михаил устало потёр переносицу:
— Слушай, ну это разные вещи...
— Конечно, разные! — она фыркнула. — Потому что это же твоя сестра. А я так, просто жена. Всегда на втором месте.
— Да с чего ты взяла?
— С того! — Ольга почувствовала, как начинают дрожать руки. — Вспомни хоть один раз, когда ты обо мне подумал? Когда твоя мама болела — где я была? Вечно "Оля, подожди", "Оля, не сейчас", "Оля, у мамы давление"...
— Ну знаешь! — он вскочил с кресла. — Мама же не просто так болела! Что мне было делать?
— Да я не против помогать твоей маме! — в глазах защипало. — Но хоть иногда можно про меня вспоминать? Или я не заслужила?
Она смахнула непрошеную слезу:
— Три года прошло. Мама давно здорова. А мы так и не съездили никуда вдвоём. Всё "потом", "в следующий раз", "не сейчас"... А теперь ещё и Лена. У неё, видите ли, сложный период.
— У неё муж ушёл вообще-то, — буркнул Михаил.
— А у меня муж... — Ольга осеклась, шумно выдохнула. — А у меня муж здесь. Только толку? Я для тебя как мебель. Стою себе в уголке, не мешаю. Главное, чтобы борщ был и носки поглажены.
Михаил молчал, только желваки ходили. За окном громыхнуло — начиналась гроза.
— Знаешь, что обидно? — тихо сказала Ольга. — Я ведь не требую невозможного. Просто хочется иногда чувствовать, что я тоже важна. Что ты думаешь обо мне, а не только о родственниках.
Она взяла сумку с дивана:
— Пойду чай сделаю. А ты подумай, есть ли для меня место в твоей жизни. Или только для мамы и Лены.
На кухне щёлкнул электрический чайник. Ольга механически достала чашки, бросила пакетики чая. Руки всё ещё подрагивали. В голове крутились непрошеные мысли — может, она и правда слишком остро реагирует? Но как иначе, когда...
— Будешь? — она обернулась к двери, где стоял Михаил.
Он кивнул, прошёл к столу. Плечи ссутулены, между бровей пролегла складка. В повисшей тишине было слышно, как дождь стучит по карнизу.
— Оль, — наконец сказал он. — Я, наверное, совсем дурак.
Она промолчала, разливая кипяток по чашкам.
— Надо было сразу объяснить, — он потёр лицо ладонями. — Этот кулон... Он мамин.
Ложечка звякнула о край чашки:
— Что?
— Ну, мамин. Старый совсем, — Михаил невесело усмехнулся. — Помнишь, она его носила? Такой тёмно-синий, с камешками вокруг?
Ольга медленно опустилась на стул:
— Тот самый? С дня рождения отца?
— Ага, — он отхлебнул горячий чай. — Застёжка сломалась года два назад. Мама убрала его в шкатулку, а потом... — он замолчал.
— А потом не стало папы, — тихо закончила Ольга.
— Ленка его обожала в детстве, — Миша смотрел в чашку, будто там были ответы. — Вечно выпрашивала поносить. Мама иногда разрешала, на праздники. Помнишь, как она гордо ходила?
Ольга помнила. Молоденькая Лена, сияющая от счастья, то и дело прикасающаяся к кулону. Камень переливался на солнце, совсем как тот, в магазине...
— Погоди, — она выпрямилась. — Так это не новый? Ты его...
— В ремонт отдавал, — кивнул Михаил. — Нашёл мастера, который работает с старыми украшениями. Он там и застёжку починил, и камни почистил. Как новенький стал.
Ольга сидела, оглушённая. В голове словно пазл складывался — и тот случайно подсмотренный телефонный разговор про реставрацию, и загадочные отлучки мужа...
— А коробка? Такая дорогая, с логотипом?
— Так у него же своя мастерская при магазине, — Миша пожал плечами. — Он и упаковал красиво. Сказал, семейная вещь должна выглядеть достойно.
Повисла тишина. Только дождь всё так же стучал по карнизу, да тикали часы на стене. Ольга чувствовала, как краска заливает щёки.
— Господи, — пробормотала она. — Какая же я дура...
— Да ладно, — он протянул руку через стол, накрыл её ладонь своей. — Я сам виноват. Надо было сразу рассказать. Просто... — он запнулся. — Знаешь, когда папы не стало, мама как-то осунулась вся. Лена места себе не находит. Думал, может, эта памятная вещь... Ну, поможет как-то.
Ольга сжала его руку. Перед глазами стояла недавняя сцена — она, кричащая о каком-то магазинном кулоне, а Миша, наверное, думал о маме, об отце, о том, как помочь сестре справиться с потерей...
— Чай совсем остыл, — пробормотала Ольга, отодвигая чашку. На душе было муторно.
Миша встал из-за стола:
— Посиди, сейчас сделаю новый.
— Да не надо...
— Надо, — он включил чайник. — И знаешь что? Раз уж зашёл разговор про подарки...
Он вышел из кухни. Ольга услышала, как хлопнул шкаф в прихожей, зашуршал пакет. Через минуту муж вернулся, держа в руках простую картонную коробочку.
— Вообще хотел на выходных отдать. День рождения же скоро.
Ольга замерла:
— Что это?
— Открой, — он пододвинул коробочку. — Только это... не ювелирка, конечно.
Внутри, в обёртке из папиросной бумаги, лежала тонкая серебряная цепочка. На ней — маленькая подвеска в форме книги.
— Я же знаю, как ты свой читательский клуб любишь, — Миша потёр шею. — Увидел в том магазинчике, ну, возле твоей библиотеки. Подумал — тебе понравится.
Ольга провела пальцем по подвеске. Сбоку были выгравированы крошечные буквы: "Моей любимой книгочейке".
— Когда ты успел? — голос дрогнул.
— В прошлый четверг. Ты ещё удивлялась, чего я так поздно.
Она вспомнила — точно, он тогда пришёл почти в девять, сказал, что с клиентом задержался...
— Миш, — она закусила губу. — Прости меня. Я такую истерику закатила, а ты...
— Ну-ну, — он присел рядом, обнял за плечи. — Я тоже хорош. Надо было сразу про мамин кулон объяснить. Да и вообще... — он помолчал. — Ты права, я часто о тебе забываю. То мама, то Ленка...
— Да нет, я понимаю, — Ольга прижалась к его плечу. — Просто иногда обидно становится. Накручиваю себя, а потом...
— А потом устраиваем друг другу весёлую жизнь, — он хмыкнул. — Давай договоримся так: я постараюсь быть внимательнее. А ты...
— А я буду говорить прямо, а не намекать? — она слабо улыбнулась.
— Точно, — Миша поцеловал её в макушку. — И знаешь что? Давай съездим куда-нибудь на выходные? Только ты и я. Мама точно поймёт.
— А как же Лена? — Ольга подняла голову. — Ты ведь хотел ей кулон отдать...
— Не убежит твоя золовка, — он усмехнулся. — Подождёт неделю. Тем более, — он заговорщически подмигнул, — она даже не знает, что я его нашёл.
Ольга рассмеялась и крепче обняла мужа. За окном наконец-то перестал барабанить дождь, и сквозь тучи пробился тонкий луч солнца.
— Знаешь, — она посмотрела на подвеску, поблёскивающую в ладони, — она даже лучше того кулона. Правда.
— Да ладно заливать, — фыркнул Миша.
— Правда-правда! — Ольга погладила крошечные буквы. — Тут же всё — и про книги мои, и про нас с тобой. А то украшение... оно ведь Ленкино, мамино. А это — моё. Наше.