Да, я решила разорвать шаблон и пройти в кои-то веки не по привычной улице Макаренко (я там периодически бываю, если забираю 34-ую школу на экскурсии), а по улице Шишкина:
Прогулялась, значит, по улице Шишкина и задумалась: - Она в честь художника? или героя Советского Союза? - допускаю, что могут быть оба варианта...
Смотрела на параллельную Макаренко сбоку и... думала: - Надо же!.. ДК имени Гагарина заиграл совершенно другими красками:
Подхожу к общежитию, звоню водителю: - Вы хде?
-Мы здесь!
-Никого нету на Авиастроителей (бывшая улица Каменных Домов, если чё).
-А мы за общежитием спрятались!
Зашла во двор и... тоже никого. Но я воробей стреляный - завернула за гаражи, знаю, что водители больших автобусов любят залечь на дно если не в Брюгге, то во Втором Иркутске:
Да, мы с вами уже гуляли не раз во Втором Иркутске, поэтому я не даю информационной справки в этой статье - всё уж было: и лирика, и драма, и голые факты...
Мы с этими активными товарищами ездим не первый раз, и они меня арендуют у работодателя (вообще я работаю в детском экскурсионном бюро, но меня и автобус начальство может сдать в аренду, что иногда очень освежает, а главное - поправляет мои финансовые обстоятельства...). И поэтому было бы некомильфо рассказывать вещи из серии:
-Улица Авиастроителей раньше называлась улицей Каменных Домов, улица Мира - Монастырской, Пулковский переулок был Поповским, а Семафорный - переулком Пробуждения!..
С одной стороны я тётка противная и всех вокруг дураками втайне считаю, но не настолько ж... в смысле, понимаю, что на группу в сорок человек хоть кто-то будет с памятью не как у рыбки... и подумает:
- Чё эта идиотка второй раз нам одно и то же рассказывает?
Это бодрит, заставляет держать планку. Очень люблю представлять молодого и хваткого туриста в сферическом вакууме (как говорили в годы моей юности) - хочется именно на такого ж равняться... на умного, острого, интеллектуального!
На самом деле, как показывает опыт (двадцатилетний) - можно легенду "бусы Ангары" каждый раз просто гонять туда-сюда, но непременно найдутся люди, которым будет так, словно в первый раз... в целом у взрослых людей память очень плохая и... на слух там процентов пять-десять лишь воспринимается. У меня, если что, та же ерунда;)
Поэтому я читала мемуары одной дамы, жившей в посёлке Иннокентьевком с 1914-ого года по 30-ые примерно... на Четвёртой улице, которая ныне у нас Красный путь (бывшая Торговая).
Ещё хотела про Евжена Шпачка рассказать, и про берёзу, на которой его братья-чехи повесили, но... забыла!.. в следующий раз. Берёзу, кстати, спилили, когда стадион "Локомотив" расширяли...
Но давайте о Свободной Жизни: так раньше называлась улица Панфилова... иногда мне жаль, что нельзя голосовать за понравившиеся названия. Некоторые старые звучат лучше новых и... наоборот. Тема обширная, спорная... много мыслей!..
Этот скрин, наверное, для не_иркутян (омичи, вон, заходят иногда, москвичи, петербуржцы!)... чтобы стало понятно, почему никто так-то не хотел особо на экскурсию, но пришли все сорок человек, ибо на авиазаводах работают ответственные люди!
Ну, а напоследок я порадую вас воспоминаниями Валентины Фёдоровны Забуруновой (1914-1999):
"Я родилась за три с половиной года до Октябрьской революции. Отец мой, Федор Андреевич Забурунов, родом из Астрахани, оказался в Сибири, в Александровском централе. Он — политический ссыльный. Будучи призван в армию, служил матросом на Каспийском море. В то время, он рассказывал, был сильный произвол офицеров. И вот одного из матросов, который служил вместе с отцом, за революционные настроения забили до смерти. Возмущенные сослуживцы организовали бунт на корабле и сбросили в Каспий, так говорил отец, ненавистного офицера. После этого последовал арест и военный суд. 6 матросов были приговорены к ссылке в Александровский централ. Гнали их пешим ходом.
Мать моя, Федора Георгиевна Дронова, вместе с матерью жила в селе Александровское, в 70 км от Иркутска, она и уроженка этого села.
Кроме меня, младшей дочери, в семье было трое детей — брат Володя, сестра Анна и Елизавета. Сестра Анна уже училась в гимназии, брат — в реальном училище, а мы с Елизаветой были еще маленькими. Жили мы в Иннокентьевске на Четвертой улице, там улицы именовались счетными единицами. Наша улица была главная, на ней находились — гимназия, реальное училище, базар, жили на ней преимущественно железнодорожники. Я помню наш дом, сад, который посадили наши родители: замечательные кусты черемухи, сирени, красной смородины. Летом сад превращался в прекрасный цветник. Моя сестра Анна была большая любительница цветов, было очень много клумб. Аромат резеды, душистого горошка, табачка наполнял запахом весь дом. Как я помню, с ранней весны и до поздней осени в доме стояли вазы с цветами. В доме было три комнаты, кухня. Всегда тепло и светло. По вечерам в большой комнате зажигали большую керосиновую лампу под зеленым абажуром.
Родителей было у нас принято называть «мамочка» и «папочка», да и родители называли так друг друга. Я помню, что у нас были утки, а селезень жил у нас года три, и так любил маму, что буквально ходил повсюду за ней, даже в церковь ходил ее провожать.
В 1920 году мы потеряли нашего кормильца — умер наш отец. И вот в такое тяжелое время мы, четверо детей, остались с мамой. Мама хорошо шила, она ездила в деревню и обшивала людей, а за это привозила домой продукты. Летом мать жала хлеб у кулаков. Она классически жала, ее снопы вызывали у всех восхищение, жала без потери колоска.
Смутно помню интервенцию. У нас в Иннокентьевске были чехи, японцы. Вот напротив нас на квартире жили японские офицеры. Когда они меня видели (я была полненькой девочкой, румяной и кудрявой), один из офицеров подходил ко мне, щипал тихонько за щеку и говорил: «Яисько», что означало «яичко». К чехам мы с сестрой ходили на воинский пункт (там были казармы) с солдатскими котелочками за супом. Они наливали нам очень вкусный суп с фасолью и давали 2-3 галушки, политые топленым маслом и посыпанные корицей. Мы едва доносили это вкусное кушанье до дома, ели, оставляя брату и сестре.
Помню также очень смутно, как шли каппелевцы — это белогвардейцы, которыми командовал Каппель. Они чувствовали, что Красная армия наступает, удирали целыми семьями, шли большие обозы. Зимой, в очень холодное время, — на санях, розвальнях, укутанные в пледы, овчинные дохи. Везли они много добра, награбленного у людей.
Однажды ночью, мы уже спали, вдруг слышим стук в ворота и крик: «Откройте, а то будем ломать ворота, подожжем ваш дом». Мамочка в тревоге соскочила с постели, разбудила старших. Брата Володю спрятали в подпол, так как молодых парней они угоняли с собой. Стук повторился. Мамочка зажгла коптилку и пошла открывать. И вот весь обоз заехал к нам во двор. Тепло и покой нарушила оголтелая орава, ввалились в дом бабы, дети. Они чувствовали себя полными хозяевами. Начали приказывать — топи печь, давай большую посуду. У них были набиты мешки курицей, гусями, еще не общипанными, пельменями. Большой посуды у нас не было, и мама достала чугунок для парки белья, поставила его на печь, и они сварили пельмени. В доме был такой вкусный запах, но мы не смели подняться с постелей. Утром они уехали. Они скормили своим лошадям наше сено, заготовленное нашими детскими ручками для кормилицы Муни. Они уехали, а Володя еще долго сидел в подполье.
В другой раз из такого обоза нам досталась лошадь. Сказали маме: «Ты хорошая хозяйка, оставляем тебе коня, пригодится». А когда брат Володя решил поехать за дровами, взял у соседей сани и стал ее запрягать, лошадь тут же и сдохла. Пришлось нанимать другую лошадь и увозить ее на свалку.
Помню, что уже весной, когда растаял снег, мы нашли связки перламутровых пуговиц, которые долгие годы пришивались к вещам.
Очень скоро пришла наша Красная армия, в нашем дворе появились походные кухни, опять дом наполнился запахом щей и гречневой каши. Красноармейцы носили нас на руках, кормили, а мы кричали: «Ура, армейцы пришли!» А потом к нам поселили больных тифом, тогда эта болезнь свирепствовала. Молодые красноармейцы умирали на наших глазах. Моя сестра Нюта, тогда уже студентка Медицинского университета, ухаживала за ними, поила их, прикладывала к голове уксусные компрессы, а они стонали, задыхаясь, в сильном жару, бредили, соскакивали. Так один молодой красноармеец в бреду толкнул стол и разбил нашу любимую большую лампу с зеленым абажуром, около которой мы мирно сидели вечерами всей нашей семьей.
А потом заболела Нюта. Ее шикарные золотистые волосы остригли. Она тяжело болела, но стараниями нашей мамочки ее спасли. Тяжелое было время, голодное, темное, о керосине нечего было и мечтать. Горела коптилка. Сестра моя Елизавета с детства мечтала стать учительницей (она впоследствии и стала ей) и часто играла в школу с соседскими детьми. Как-то брат Володя получил паек и принес домой. В пайке была крупа, жиры, мука. Всего очень мало. А Лина (Елизавета) собрала соседних детей и устроила детсад-школу. Наварила супа, каши и накормила всех. Пайка как не было. Потом пришлось отчитываться перед мамочкой, но продукты уже были съедены.
Постепенно время улучшало жизнь. Закончилась Гражданская война, были изгнаны все интервенты, и наше новое Советское государство встало на ноги. Мамочка стала работать в больнице, жить стало немного легче. Брат мой Володя уже работал в железнодорожной военной комендатуре. В 1922 году он женился, жена у него — прелестная женщина, Екатеринушка Хохлова, дочь смотрителя зданий. Свадьбу отмечали у Хохловых, они занимали большую казенную квартиру. Мы были провожатками, одеты в белые платья с розочками на груди и белые туфли. Нам, детям, был накрыт стол, и мы тоже, подражая взрослым, кричали: «Горько, горько!»
Володе с Катей сдали квартиру на воинском пункте — отличную, две комнаты, ванная с колонкой. Я помню, что мы с Линой очень любили ходить к ним в гости, так как Катюша была очень очаровательная женщина, добрая, милая, рукодельница. Она тоже закончила гимназию. Очень воспитанная. У них на стене висели разные деревянные подносы с выжженными надписями: «Ешь пироги с грибами, держи язык за зубами», «Не красна изба углами, а красна пирогами». Катюша всегда нас угощала чем-то вкусным, вышивала нам сумочки. Прожили они там недолго, и брата перевели в Омск, в Управление военных сообщений.
Сестра моя Нюта, будучи студенткой, дружила со студентом Колей Башиловым. Отец его, Георгий Павлович, был заместителем начальника депо. Это были замечательные люди. Потомственные рабочие, раньше они работали на Путиловском заводе. Большой культуры, трезвые люди, да, впрочем, и неудобно это писать — «трезвые». Тогда вообще редко кто занимался этим делом.
Коля приходил к нам, они с Нютой сидели в саду и играли: Нюта на гитаре, Коля на мандолине. Он ей как-то загадочно говорил: «Нюта, давай играть вальс „Две собачки“?» Что за вальс? Я, конечно, не запомнила той мелодии. Это была прекрасная дружба. Когда приходил к нам Коля, то мы с Линой пели «Ты, Бобка, не лай, к Нюте ходит Николай, при калошах, при часах, при серебряных кольцах».
Они ходили на каток, летом выезжали с друзьями на острова Ангары. Я постоянно ездила с ними. Какое прекрасное воспоминание осталось у меня до сих пор: их было четыре пары, впоследствии они все поженились и до старых лет не теряли дружбы, были заслуженными врачами. Они умели хорошо проводить время: игры, танцы, все играли на музыкальных инструментах — образовывался настоящий оркестр. Тоня Багатская очень хорошо пела «Пару гнедых», а Вася Гусев — позже врач-хирург — «Ты сидишь у камина» и «Белые акации». Очень приятно вспомнить этих дружных, нравственных, интеллигентных людей.
В 1923 году сыграли и вторую свадьбу — Нюты с Колей. Свадьба моей сестры была богатой, красивой. Конечно, все расходы взяли на себя Башиловы. Невеста была прелесть: в белом платье, фата. Я, Лина и наша кузина Вера были провожатками, в голубых платьях с незабудками на груди, в белых чулках и голубых туфельках. Венчанье было в церкви и венчал их наш уважаемый священник — отец Константин. Большая умница, к нему замечательно относились все, кто его знал. После венчанья мы поехали в экипажах по Иркутску: мы с Верой сидели с женихом и невестой. На Нюте была бархатная черная ротонда, подарок нашей тетушки Дуни. Праздновали свадьбу у Башиловых. Мы, дети, снова были в отдельной комнате, а занимался нами Колин дядя, питерский рабочий. Он запевал песню, а мы — припев: «С нами, с нами, по Сенной, по Сенной!»
В школу я пошла в семь лет, в 1921 году. Первые два года училась в железнодорожной школе на станции Иннокентьевская. Первый мой учитель был Владимир Николаевич Вишневский. Третий и четвертый классы я закончила в Омске, куда мы с мамочкой переехали к брату Володе. А в 1925 году мы вновь вернулись в Иркутск, и я продолжала учебу там. Училась в 1-й Совшколе, которая находилась в здании бывшей духовной семинарии. Школа была окружена красивым садом, в котором мы, ученики, гуляли на переменах. Место было очень красивое.
Я плохо помню своих соучениц, но в памяти остались две сестры-близняшки — Лена и Вера Потаповы. Они совершенно не были похожи друг на друга, но были большими модницами. Одевались не богато, но с большим вкусом. Я всегда удивлялась, откуда все это к ним пришло. Семья была обычная, малограмотные отец и мать. Но они так любили своих детей, что делали для них все что могли. Мне очень нравился их семейный уют. Простота в обстановке, но всегда чисто и все на своих местах. Сестры очень дружно жили, доверяли друг другу сокровенные тайны. А тайн в наши 13-14 лет было уже много. Сестры в то время уже сами прилично умели шить, шили себе, даже мне переделывали платья, сшитые мамочкой, но для меня длинноватые. Вот Лена, готовясь к школьному балу, мне его укорачивала.
У меня в то время был уже «обожэ», как мы называли мальчиков, которые нам нравились. Моего мальчика звали Рашид Карпчев. Он мне казался сказочным героем! Мальчик гордый, красивый, всегда элегантно одетый. По национальности он был крымским татарином. Родители его и бабка с дедом имели фруктовый магазин на Большой улице. Конечно, и это меня соблазняло! Он часто приносил мне фрукты, орехи, рожки, которые я очень любила. Дружба у нас была хорошая, детская. В ту пору было модно на школьных вечерах играть в почту. Один из мальчиков был почтальоном с сумкой, а всем остальным были присвоены номера. И вот почтальон приносил письма. Забавные были эти письма — остроумные, иронизирующие над тобой или, наоборот, восхваляющие. Были танцы, игры, мне очень нравились наши школьные вечера.
Проучилась я до 1928 года, потом мы уехали в Петровск-Забайкальск.
И вот мы, юноши и девушки, стали готовить себя в институты. Я пошла на специальные курсы, но в целом избирать профессию мы как-то не были подготовлены. Большинство девушек хотели стать врачами. Я тоже хотела, так как росла в семье, где были врачи. Пятеро из нашего класса подали заявления в Иркутский медицинский университет, но нам отказали в связи с тем, что мы были детьми служащих, а тогда места давали детям рабочих и производственников. Времени оставалось до начала учебного года мало, и я подала заявление в Иннокентьевский техникум путей сообщения. Он был создан в качестве эксперимента на базе Института путей сообщения. Меня приняли на четырехгодичный курс обучения, хотя был большой конкурс. Директором нашего заведения оказался мой первый учитель Вишневский. Этот техникум существовал всего три года до нашего поступления, был военизированным. Размещался он на том самом военном пункте, где я жила в детстве. Практика наша проходила на Забайкальской и Уссурийской дорогах. Я побывала в Хилке, Свободном, Слюдянке. Это было замечательное время. Хотя жизнь в 1930-е годы была тяжелая, я имею в виду экономическую сторону. В столовой готовили баланду из крупы, на второе — каша или мороженая картошка. Хлеба — 400 граммов в день. Но мы не обращали на это внимания, большинству родители отправляли посылки. Посылки были большие. Окорок дикой козы, калачи, сухари, масло, орехи. Правда, получая эти большие посылки, мы так быстро с ними расправлялись!
В начале 1934 года мы уехали в Новосибирск".
Публикацию подготовила Наталья Томилова
А я с вами прощаюсь и желаю хорошего вечера!..