Глава 11. НА ЛОПАТЕ.
После присяги началась служба.
На гражданке пацаны часто рассуждали, что лучше: весенний призыв или осенний. Сходились на мысли: зимой лучше, сразу привыкнешь и всё, меньше мучиться будешь.
Наверное, они на Северном Урале не были на лопате.
Мысль была только одна: как пережить этот день и дожить до следующего. Карантин нам теперь показался беззаботным раем.
Оказалось, что физические страдания не легче.
С понедельника начались рабочие будни. Подъем, потом зарядка с голым торсом, заправка кроватей, и можно было перекурить перед завтраком. После завтрака — развод, и где-то в девятом под звуки «Славянки».
Я ещё всегда мысленно подпевал тогда: «В жопу клюнул жареный петух, не ложи свои потные ноги на мою волосатую грудь» — шли на объект.
В час нас пригоняли на обед, с которым всегда были проблемы, и на работу мы попадали снова около трёх. В шесть снимались, ужин, свободное время и отбой.
Помню свой первый рабочий день. Я замёрз уже на плацу, в начале декабря снега ещё не было, так пороша летала.
А земля уже промёрзла, сковало её накрепко.
На зимнюю форму уже перешли, а валенок ещё не выдали. Точнее, все в валенках, а нам надо новые, а их нет, мы «салабоны», все в сапогах.
В руках у меня штыковая лопата, утром получил на складе вместо автомата.
C гнутым самодельным черенком и вся раздробленная, как будто ей долбят камень. У некоторых ломы, они тоже гнутые, с тупыми наконечниками. Шапка-ушанка оказалась мне маловата, надо было выбрать не для понтов.
Она не натягивалась на уши, а когда ее завязывал, то плохо прикрывала их. В сильный мороз мы брали с собой полотенце и обматывали им лицо, спасались от обморожения.
Я тогда ещё думал, что плохой инструмент снижает производительность труда.
О том, что рабочий инструмент надо беречь, нам постоянно твердит замполит на политзанятиях. Как и о беспределе, который творит Госдеп с англосаксами. Во времена Андропова снова стали закручивать гайки.
Наконец колонна трогается, ноги немного отогреваются. В общей колонне нас никто не дрочит строевой, и мы идём свободно.
Впереди гудок и фары, дорога узкая, мы сходим на обочину. Едет зелёный «Пазик», а за окном прилипшие лица, везут новобранцев.
— Духи, вешайтесь, — слышится в колонне. Мы тоже кричим радостными голосами.
Нас пригнали на котлован, говорят, здесь будет бетонный завод.
Яма, вырытая экскаватором под фундамент, оказалась узкой по размеру. И мы вручную срубаем стены на полметра, ломами и лопатами.
Мёрзлая глина вперемешку со щебенкой — вот почему такая лопата.
Нас расставляют по периметру, отмеряют норму. Рублю грунт, но это бесполезно, сыплются лишь мороженные крошки.
На дне котлована разводим огонь и бегаем греться.
Снимаем сапоги и подставляем задубевшие ступни огню.
Они ничего не чуют, и от этого легче, просто неприятное чувство скованного бетона на ногах.
Мама всегда заботилась, велела держать ноги в тепле, ну ничего, я привыкну, приеду и буду ходить в туфлях всю зиму, красоваться перед девчонками.
Близится время обеда, нас строят. Какой-то каракалпак роняет лом на мои обмороженные ноги.
— Твою мать, — громко ору я на него.
Я не знаю, что это страшное оскорбление для него.
Он вдруг звереет и кидается на меня. Я бью его в лицо, но не сильно.
Он поднимает лом, в глазах решимость.
Я не готов драться на смерть.
Его держат, что-то объясняют, говорят и мне, что так говорить нельзя.
Я извиняюсь, говорю: «Не специально, вырвалось», но он не успокаивается.
Показывает мне на свое горло и проводит большим пальцем под ним.
Перед обедом есть время. В роте снимаю сапоги и беру свои ступни в руки. Они ничего не чувствуют, вскоре начинают болеть. Потом боль становится нестерпимой, ноги размораживаются.
Пацаны предлагают сходить в чайную. Домашних денег давно нет, но недавно выдали первую зарплату. С нее, как всегда, сдали деньги на зубную пасту и щетку, не у всех они есть в тумбочках.
Сигареты покупаем на общак, в отделении все из Пензы, мы и спим рядом.
Идем толпой, отбиваться в случае чего. Но нам проще, мы земляки, с нами не связываются.
Взяли пряников, жуем, разложили их по карманам, один после обеда и еще один на работе.
Оказывается, пряник можно не есть, а сосать, хорошо, что они здесь всегда очень жёсткие.
У многих загноились растертые сапогами ноги. Валенки выдали, но от этого не стало легче. Бывало, уходили в валенках в оттепель, а когда совсем разогревало, то снег превращался в жижу и валенки промокали. Галоши в армии не выдают. Мокрые ноги замерзают сильнее и приносят гораздо больше страданий.
Ужас кончался в обед, когда мы сдавали валенки в сушилку и получали сапоги. Они все валялись в одной большой куче, и многие не находили свои, хотя все было подписано хлоркой.
Вообще очень скоро выяснилось, что это не наши новые сапоги, а какое-то старьё, непонятно откуда взявшееся.
На работе от своих нельзя было отходить. Мы работали под присмотром прапорщика, но это не спасало.
Семен отошел пописать и был пойман дедушками с другой части. Его быстро раздели, отобрали все новое. Потом ему ещё и влетело, сначала от сержанта, потом от прапорщика и командира роты.
Ему велели опознать тех, кто его раздел. Но этого делать было нельзя. Надо было их найти и разобраться, чего он сам сделать не мог. И он, плача, говорил, что они были не русскими и он не может их угадать, все на одно лицо.
С утра нас строят и спрашивают, есть ли больные. В первый лень их было много. Температуры нет почти ни у кого. Обморожения и язвы на руках и ногах.
— Здоровые разойдись на перекур, больные идут на уборку территории.
Больных нет, есть те, кто в обед самостоятельно обращается в санчасть и получает за это наряды вне очереди.
Баха не встал утром с кровати, сказал, что заболел. Его перевернули вместе с койкой.
— Встать, — слышатся команды.
Он с трудом встает, ведут в медпункт, назад не возвращается, у него температура сорок.
Повезло, за окном -32, мы идём на работу.
У меня тоже начинает гнить нога сверху ступни. Сначала образовалась небольшая язва. Утром она покрыта красной коркой, если надавить на нее, вытекает гной. Образовалась ярко-красная ямка, она растет с каждым днём и в ширину, и в глубину. Такое у многих, от работы с этим не освобождают, в медпункте, в который ходишь в обед на перевязку, мажут мазью Вишневского, но это не помогает.
Вскоре такие же язвы начинают появляться на спине, на месте выдавленных угрей. А на ноге видна уже кость. Мне страшно, хорошо, что эти раны не болят.
Старожилы учат, говорят, что надо взять таблетку стрептоцида, растолочь ее, смочить слюной и замазать дыру. В медпункте не дают стрептоцид, говорят, что лучше знают, чем лечить.
Вымениваю одну таблетку на пачку папирос, всё заживает с первого раза, еще и полтаблетки осталось.
Берегу ее, ношу под коркой военного билета.
В субботу после бани не нахожу своих сапог. Судорожно ищу, нету. Одеваю чужие, малы, одеваю другие — нормально. Строимся, один узбек машет руками, нет сапог. Идет в роту босиком.
Заходим в роту, бегу искать хлорку и быстро замазываю номер на сапогах, рядом рисую свой. Нас строят, ищут сапоги и не находят. Карима оставляют в роте, теперь будет мыть туалет. После этого случая один из кошмарных снов связан с потерей обуви, это уже до смерти.
После карантина мы начинаем ходить в наряды. Самый плохой — по роте. Надо стоять на тумбочке, мыть туалет, да и сержанты не дают покоя, заставляют прислуживать. Мне везет, в наряды ставят нарушителей, из них очередь.
Каждые пять дней наша рота дежурит по столовой. До четырех утра приходится чистить картошку, заготавливать дрова для котельной и мыть столовую. От работы это не освобождает, утром идешь на лопату как все. Все это выбивает из режима сна. Молодой организм хуже всего переносит недосыпание.
Вскоре все становятся похожи на зомби-машины. Одно хорошо, ты ни о чем не думаешь, даже о девчонках. Не знаю, как насчет мифа о броме в киселе. По-моему, тяжелейшие условия начисто отбивают желание противоположного пола. Остается только одна мысль — поскорее вырваться из этого ада.
***
Идя на работу, возле офицерской столовой нашел спичечный коробок. На нем этикетка, которой у меня не было. Я их начал собирать учась во втором классе.
Я помнил все свои спичечные этикетки. Хотя у меня их было несколько альбомов. Меня тогда не удивляло, что Македонский помнил всех своих солдат в лицо. А вот лиц я не запоминал. Потому что не видел их из за плохого зрения, нельзя запомнить того, чего не видишь.
Это была не просто этикетка, которую у меня не было, она была больше обычной, на ней был самолет и латинскими буквами написано. Я такой вообще никогда не видел.
Я поднял коробок и оторвал этикетку. Стал думать, куда положить. Карманы обыскивали каждое утро. Так называемый осмотр. Когда наряду с проверкой, как ты побрит и чистый ли подворотничек, у тебя шмонали все карманы. Даже с военного билета снимали корку.
Там ничего не должно быть лишнего.
Но солдат мог иметь записную книжку, положенную по уставу.
Я умудрялся в ней рисовать картинки этапов своей службы, намереваясь потом по ним написать роман. Записывал даты, придерживался хронологии. Как ни странно, к рисункам никто не придирался. В нее я и вложил эту этикетку и сохранил до конца службы.
Спичечные этикетки в школу первый принес Аляй, когда я учился во втором классе. Они были наклеены в тетрадь в клеточку.
У нас дома было много спичечных коробков, и я тоже решил собирать свою коллекцию.
Достал их из нижнего отделения шифоньера, где они хранились. Их покупали всегда с запасом, так как это был товар первой необходимости. Что бы ни случалось, все сразу бежали в магазин за солью и спичками.
Я их пересматривал и отбирал с разными картинками. Потом аккуратно сдирал их, позже стал отмачивать, и наклеивал в тетрадку в клеточку. Клеил не все подряд, а по сериям.
Как правило, это были пятилетки, ударные стройки и памятники Великой Отечественной войны.
Тетрадь старался брать покрасивее, мама покупала, когда я просил под них. Ворчала немного, мол, под фигню всякую берёшь, лучше бы уроки учил.
Пацаны откуда-то доставали целые наборы этикеток, еще не клееные. Там сразу было несколько серий. Все этикетки в идеальном состоянии.
Мы их постоянно пересчитывали, ценились только разные, одинаковые были не в счет. Их тоже собирали, нужны были для обмена. Ходили друг к другу, смотрели и менялись.
Все эти этикетки ничего не стоили, но дети, играя и роясь в сундуках, вытаскивали старые коробки с картинками малых серий. Вот они представляли настоящую ценность.
У меня тоже были старые спички, нашел целый пакет у бабушки в сундуке. Игорь их не собирал, все достались мне. Было много двойных, и я их менял на другие, которых у меня не было.
После просмотра кинофильма «Александр Невский» все надели на головы железные ведра и стали колотить по ним деревянными мечами. Про этикетки забыли.
А я продолжил их собирать, помнил, у кого были большие наборы, и все их скупил. Деньги мать в школу давала, сходить в буфет, еще сдавал пустые бутылки, менял на игрушки.
***
Лежа на кровати и в короткий промежуток между сном и явью, думаю и с трудом считаю. Я так долго здесь, случилось столько событий, я многое понял, а прошло чуть больше месяца. Хочется завыть от ужаса, я проклинаю тот день, когда решил пойти в армию.
В субботу нас всех строят, появляется майор медицинской службы. В гарнизоне педикулёз.
Это бельевая вошь. Мы должны снять исподнее и показывать швы медсестре, молоденькой женщине, которая, проходя между строем, брезгливо морщит нос.
Близоруко сощурившись, разглядываю нательную рубашку.
Я думал, что вши только в кино про гражданскую войну показывают, от них ещё, кажется, тиф бывает.
И тут с ужасом вижу маленькую гниду. Она, прижав лапки к туловищу, пытается укрыться от света. Давлю ее ногтем и с замиранием бегаю глазами по швам. Яйцо, да, это оно, спряталось в складке. Давлю и его, осторожно поглядываю по сторонам. Все заняты тем же, что и я. Медсестра все ближе, и вдруг она, вскрикнув, отпрянула назад.
Файруша, опять он, там целый муравейник кишащих гнид.
От роты к роте передвигается машина. Это вшигонялка, в нее надо загружать свой матрас с постельным бельём на санобработку. Противно воняет дустом, после обработки оно влажное, с разводами грязных пятен.
Файрушу выгоняют на улицу и сыплют ему на голову порошок, он визжит и плачет. Мне страшно: на его месте мог быть и я. Потом его тащат в туалет и там из шланга поливают водой, он лишь стонет.
Получил одну посылку из дома.
На почту ходили все вместе, да и посылки все на общак. В посылке было соленое сало, таскали в столовую как прикорм к несъедобной еде. Конфеты, печенья и сигареты «Прима».
Через неделю желающим предлагают ехать в учебку. Но там, говорят, дисциплина, постоянно заставляют заниматься строевой, зато тепло, а впереди зима.
Санек уезжает, после учебки будет работать на бетонном заводе. Его уже возводят, рядом с котельной. Начинают набирать на учебу и операторов котельной.
Мы с Пашкой записываемся, будет и на гражданке специальность.
Работа мечты называется. Сидишь, делать ничего не надо, и книжки читаешь, и сам еще пишешь. Тогда про Цоя еще не слыхали с его «Группой крови». У нас была «Земля с травой у дома»