Да, это единственная антиутопия, которая заставляет меня плакать. Я долго думала, что тому причиной, ведь после прочтения текстов Оруэлла, Замятина, Хаксли тоже впору плакать, антиутопия есть антиутопия. Однако после тех произведений у меня был целый спектр эмоций, начиная от гнева и заканчивая безысходностью. Но лишь после прочтения романа Кадзуо Исигуро " Не отпускай меня" я просто рыдала. Рыдала, потому что мне показалось, что альтернативная реальность, выстроенная в романе, вполне жизнеспособна, хотя и кажется дикой.
Почему у меня не было такой реакции на похожие по жанру и смысловому наполнению романы? Думаю, дело тут не только в мастерстве Исигуро, как художника, хотя это тоже играет большую роль. Дело в особой безысходной тишине этого произведения.
Тишина обреченности куда страшнее любого бунта, безропотная жертва страшнее насильственной потери личности, а стерильная чистота операционных с безразличными (а иногда гуманистически доброжелательными) хирургами, удаляющими органы у клонов (неотличимых по параметрам психики от людей) страшнее любых клеток с крысами, готовыми вцепиться в лицо.
Исигуро показал вполне обычный мир, вот, что самое страшное. Без Большого брата, без полиции нравов, без слежки и преследования инакомыслящих. Обычный, послевоенный мир 50-х, где все как в нашей реальности, кроме одной существенной вещи. Люди научились массово выращивать детишек-клонов (с оригиналов, которых сами клоны называют "возможное "Я", оригиналы, видимо, брались из маргиналов, низов общества). Детишек доращивали до среднего возраста, а потом хирургически за несколько "выемок" забирали у них необходимые для "нормального" человечества органы. Продолжительность жизни людей увеличилась до ста с лишним лет, и слабенькие моральные колебания, которые поначалу сопровождали всю эту историю, довольно быстро переросли в столь знакомое "так устроен мир". Прав был Достоевский, подлец-человек ко всему привыкает. И не только привыкает, добавлю я, а начинает воспринимать уродливые конструкции, как должное, Богом сверху спущенное.
А что детки-клоны? Они обычные дети. И поначалу, читая роман, мы воспринимаем жизнь воспитанников английского интерната Хейлшем, как жизнь обычных приютских сироток, а может даже не сироток, ведь традиция школ-интернатов для домашних детей в Англии тоже сильна. Ну, не Хогвартс, конечно, но очень даже заботящийся о детях интернат. Школьные уроки, игры на свежем воздухе, а главное, постоянные занятия искусством! Дети усердно и с вдохновением рисуют, пишут стихи, лепят что-то, они в творческом поиске, потому что все без исключения хотят, чтобы их работы попали в таинственную Галерею к не менее таинтсвенной "мадам". Мадам приезжает регулярно и забирает лучшие образцы детского творчества.
Есть нечто странное в детской лирически описанной Исигуро жизни, на фоне обычных чудесных детских игр и фантазий, радости от ярмарок (привозят всякие безделушки и старые вещи), смутных мечтаний взросления, которые сразу переносят читателя в этот тревожный и яркий мир "на заре туманной юности", кроме всего этого пятнами вклиниваются ежедневные медосмотры, страшилки про тех ребят, которые ушли за ограду Хейлшема и не вернулись (нашли распятыми в лесу, умерли от голода за оградой и пр.).
Но дети есть дети, всё хорошее воспринимается как должное, все плохое быстро забывается. И, да, все детишки интерната с раннего детства осведомлены о своей судьбе, чуть ли не с пеленок им уже сообщается, что они будут донорами, такова жизнь, такова их судьба, их предназначение. Только информация эта будто не доходит до их ума, ведь детская психика отлично умеет защишаться. Они всё равно мечтают о будущем, хотят работать "где-то в офисе" или "где-то в магазине", мечты довольно скромные, но ведь, сверху на них лежит камнем подсознание, в которое все воспитанники прячут память о своей доле.
Даже, когда новенькая "опекунша" мисс Люси, терзаемая нравственными мучениями, решает прямо на уроке без прикрас вывалить детям (10-12 лет) всю информацию о донорстве, сделав акцент на том, что не будет у них ни работы в офисе, ни в магазине, вообще ничего не будет, дети реагируют довольно сдержанно. "Как будто мы не знали..." -- говорят они и продолжают мечтать, создавать мифы и думать о радостях своей короткой жизни.
В центре повествования три судьбы, три жизни. Это судьба Кэти Ш. -- от её лица ведется рассказ, судьба ее друга Томми и подруги Рут. Троица связана сложными болезненными отношениями. Кэти и Томми с детства тянутся друг к другу, как хрупкие растения к опоре. Чтобы ветер смерти, который равносилен ветру жизни не унес, надо крепко держаться друг за друга.
Основная тема романа это слова песни на старой кассете, купленной Кэти на "ярмарке". " Не отпускай меня, детка" -- поет джазовая дива, и это остаётся в душе девочки на всю жизнь. С этими словами соотносится и постоянное острое ощущение экзистенциального одиночества, страха ранней кончины, который утихает лишь в объятиях близкого человека и несбыточные мечты маленькой, танцующей с подушкой девочки о будущих детях. Детях, которых клоны иметь не могут.
За короткую маленькую жизнь вроде бы нельзя совершать ошибок. Но ошибки все равно будут, ведь это жизнь. Повзрослевшие ребята едут в Норфолк, чтобы найти "возможное я" Рут, ведь их знакомые видели такую похожую на неё женщину в настоящем офисе с окнами до земли! А рут, мечтательница Рут всегда готова к чудесным событиям. Как и следовало ожидать, женщина совсем не Рут, все лишь немного похожа на неё. И в порыве горького гнева Рут кричит, что не там они искали! Их оригиналы надо искать в трущобах, ведь никто не будет делать клонов из уважаемых членов социума. Они сами на дне, и их оригиналы со дна.
Кэти и Томми тянутся друг к другу, но Рут боится одиночества, она не имеет цельной опоры внутри себя и делает так, путем тонких манипуляций, что Томми еще в раннем подростковом возрасте становится её избранником. Кэти и любит подругу, и жалеет, и испытывает тяжелое чувство обиды, иногда уколы ревности.
Поэтому, когда троица, войдя в период юношества, узнает миф об "отстрочке" на несколько лет, отсрочки от выемки, которая якобы дается тем парам из Хейлшема, которые докажут свою "настоящую любовь", Кэти отдаляется от друзей, позволяя им свободно пойти по этому пути. Ведь даже, если доводы рассудка говорят об обратном, вера в сказки так живуча в сердцах людей... Тем более идея Томми о той самой Галерее "мадам", которая, по его предположению, служила целям постижения внутреннего мира детей-художников, а значит, могла и дать ответ -- у кого любовь может быть истинной, глубокой -- эта идея кажется такой правдоподобной! И Томми начинает рисовать удивительные графические работы с волшебными животными. Ведь в Хейлшеме он почти не рисовал, его работ нет в Галерее у "мадам", он не может просить об отстрочке!
В итоге все мифы развенчиваются. Кэти становится добровольным помощником доноров (оказывающий психологическую поддержку проходящим "выемки" и реабилитацию после них). Она так хорошо справляется с этим служением, что одиннадцать с лишним лет ей не приходит "повестка" на донорство. Роман начинается с её воспоминаний о детстве в Хейлшеме уже из девяностых годов. Томми и Рут (расставшиеся еще в двадцать с небольшим) очень быстро становятся донорами, работа помощника им кажется тяжелой и бессмысленной.
Все трое встречаются уже взрослыми, Рут почти инвалид, Томми держится хорошо, и даже планирует пережить и не "завершить" на четвертой выемке.
Рут просит прощения у Томми и Кэти, признается в том, что всегда знала -- они должны быть вместе. Но страх одиночества и зависть к ближайшей подруге оказались сильнее. Однако Рут хочет искупить вину, она много лет искала адрес таинственной "мадам", приезжавшей за их картинами, нашла его и передает Томми и Кэти. Та в гневе, слишком поздно! Лучшие годы, пока Томми был здоров уже безвозвратно потеряны! Но долго сдерживаемые чувства, наконец, обретают воплощение, надежда на счастье оказывается сильнее, ребята едут по указанному адресу к "мадам", чтобы показать картины Томми и попросить об отсрочке. Рут, к этому моменту, уже "завершает", после очередной "выемки".
Встреча и разговор с главной опекуншей интерната мисс Эмили и "мадам" по имени Мари-Клод, которая во время своих визитов в Хейлшем боялась прикосновения детей и смотрела на них, как на пауков, самый трагический и, вместе с тем, самый безысходно-безмолвный момент романа.
Правда проста и вполне очевидна для всех, кроме бывших детей-воспитанников. Галерея не должна была выявлять богатый мир души воспитанников Хейлшема. Она должна была доказать обществу, что эта душа у клонов вообще есть! Ведь таких интернатов, как Хейлшем, было всего три, а что творилось в остальных (которые, по сути, были просто фермами по разведению детей-клонов), по словам Мадам, Кэти и Томми лучше не знать. И небольшая группа энтузиастов решила реабилитировать детей-клонов в глазах общества, пробудить сострадание к ним, попытаться хотя бы улучшить и обогатить их короткую жизнь.
Но инерция системы, инерция социума, который не готов отказаться от лечения тяжелых заболеваний у "нормальных" людей, задавила все благие начинания в зачатке. Интерес к выставкам Галереи быстро затих, и слишком "прогрессивные" интернаты просто закрыли. Хейлшем остался только в благодарной памяти его бывших воспитанников. Это был их дом, их детство, их мечты... Ну и, конечно, никаких отсрочек никогда не было, и быть не могло.
Кэти вспоминает, как мадам увидела ее танец с подушкой, прижатой к груди и рассказывает ей об этом. В глазах Мари- Клод тогда стояли слезы. И она говорит точные, но совершенно безысходные слова:
"Глядя на ваш танец, я видела совершенно иную картину. Я видела стремительно возникающий новый мир. Да, более технологичный, да, более эффективный. Новые способы лечения старых болезней. Очень хорошо. Но мир при этом жесткий, безжалостный. И я видела девочку с зажмуренными глазами, прижимавшую к груди старый мир, более добрый, о котором она знала в глубине сердца, что он не может остаться, и она держала его, держала и просила не отпускать ее. Вот что я видела. Это не были в точности вы, не было в точности то, что вы делали, я это понимала. Но я смотрела на вас, и сердце обливалось кровью. Я навсегда это запомнила."
Напоследок, Мадам все- таки прикасается легким движением к щеке Кэти, поборов многолетний страх. И произносит:
" Несчастные создания... "
Страшная тишина покорности прерывается в романе лишь несколько раз. Каждый раз -- это крики Томми, который не может смириться с жизнью, как таковой. И Кэти успокаивает его маленького, а потом уже и взрослого, обнимая, держа за руки, не отпуская...
Эта тишина и безмолвная покорность возмутили все мое семейство, когда я дала им посмотреть экранизацию романа, где роль Кэти исполняет моя любимая Кэри Маллиган. Мой супруг уверял, что все в романе -- полный бред, картонная действительность, в подобной ситуации среди клонов обязательно возник бы бунт, а неравнодушное общество им помогало бы! Старшая дочь расстривалась, что нет катарсиса... Черная дыра в душе.
Не знаю про бунт и неравнодушное общество, но катарсиса и, и правда, нет. Томми умирает, а Кэти остается одна, на ветру жизни, на ветру смерти. Она сильная и не упадет. Система работает, бунт никто не поднимает, ведь с пеленок детишкам внушают, что донорство-- их служение, и единственный вариант их судьбы. Созданы они для этого. Так мир устроен и на том стоит.
Последние воспитанники Хейлшема "завершат", и уйдет с земли память об этом месте, где пытались что-то сделать для "несчастных созданий".
Только тропинки у пруда будут помнить смех воспитанников, их детские самые важные на свете разговоры. Будут помнить, пока не зарастут.
Друзья, пишите свои мысли, ставьте лайки, буду благодарна. Это очень поможет развитию канала!