Manifest Destiny американского ужаса
После нескольких приведенных иллюстраций из области культуры, философии, социологии, антропологии и геополитики общая структура североамериканской рациональности предстает перед нами в более или менее цельном виде: как через ее ортодоксальных носителей, так и через редких, но чрезвычайно выразительных «диссидентов». Конечно, это не более чем набросок ноологической структуры в ее самом общем приближении, но и он открывает много содержательных маршрутов для изучения того, что с определенной натяжкой можно назвать североамериканским «Логосом». Теперь нам осталось обратить внимание на несколько более прикладных моментов, тесно связанных с цивилизационными процессами, развертывающимися в глобальном масштабе в наше время и имеющими в качестве своего ядра США.
Здесь вполне можно принять анализ А. Негри и М. Хардта относительно того, что они понимают под «Империей» [1], вкладывая в этот концепт постмодернистский смысл. Для них, как мы видели, США есть прообраз «Империи» уже в своих основаниях (в истории США), остов и ядро «Империи» в ее сегодняшнем состоянии и переход к будущему и финальному состоянию «Империи», когда ей суждено (по мнению тех, кто разделяет теории прогресса либо в либеральной, либо в коммунистической форме) стать по-настоящему глобальной и универсальной. Здесь мы подходим к тому, что можно назвать «историалом» Модерна, в общих чертах сложившемуся в Европе Нового времени (в первую очередь, в Англии[2] и Франции[3] — кельто-Модерн) применительно к США, их месту и их роли в этом «историале».
Европейское понимание истории в Новое время строится вокруг идеи прогресса, который ориентирован в сторону все большей свободы, демократии, рациональности, уровня технического развития, материального благосостояния, безопасности и т.д. То, что является «ценностной ориентацией» для аксиологии Нового времени мыслится накапливающимся — качественно и количественно — по экспоненте («монотонный процесс»). При этом Модерн до определенного момента представляется как состояние модернизации, то есть как постепенный переход от Модерна как цели, проекта и утопии к Модерну как факту и статус-кво. Это и есть прогресс в западноевропейском понимании. Это — стрела линейного времени, исторически наделенная свойством положительного накопления ценного и, параллельно, процессом освобождения от менее ценного или совсем неценного. Стрелка этого историала указывает в будущее на временном срезе и в сторону глобальности, универсальности и всеобщности, планетарности, на пространственном уровне.
Перейдя к Северной Америке, мы видим, что в основе этого общества — в качестве стартовой «начальной позиции» лежит такое состояние историала (прогресса), которое соответствует реализованному Модерну, то есть Модерну состоявшемуся и наличествующему. Иными словами, история Америки, в отличие от истории Европы, в том числе и Западной Европы, начинается не с Традиции (Премодерна), а с Модерна. Это и имеет в виду Ж. Бодрийяр, утверждая, что американцы начали с того, чем европейцы мечтают закончить. США не знают модернизации, так как они движутся не к Модерну, а уже внутри Модерна или к чему-то, что должно последовать вслед за ним — вдоль оси того же прогрессивного историала. Теоретическим концептом той парадигмы, которая следует за Модерном, является Постмодерн[4] как историко-социальное и культурное явление, определяющееся тем, что Модерн превращается из проекта в насущную реальность, из процесса — в фактически достигнутый результат, из задания — в данность. Модерн в Постмодерне переживает не кризис провала, но кризис завершения, не сбой, а исполнение, не шаг назад, а шаг вперед, за ту черту, где Модерн представлял собой лишь модернизацию, то есть движение к своей энтелехии. Но США, как справедливо показывают Негри и Хардт, в своей основе есть совершившийся Модерн; в американской истории нет, строго говоря, ничего, что предшествовало бы Модерну: начало американской истории есть современность. Настоящее, таким образом, для американцев оказывается в прошлом. А будущее в настоящем.
Ж. Бодрийяр: американская демократия revisitée
Ж. Бодрийяр по этому поводу пишет:
Принцип воплощенной утопии объясняет отсутствие метафизики и воображения в американской жизни, а также их бесполезность. Он создает у американцев восприятие реальности, отличное от нашего. В реальном нет ничего невозможного, и никакие неудачи не могут заставить усомниться в этом. Что было помыслено в Европе, реализуется в Америке — все, что исчезает в Европе, вновь пояляется в Сан-Франциско![5]
И несколько далее :
Не знаю, что остается от успешной революции, которую Токвиль определил как революцию политической свободы и качества общественного сознания (Америка сегодня сочетает лучшее и худшее в этой сфере), но она — эта революция — конечно, победила, тогда как мы, потерпев неудачу в наших исторических абстрактных революциях, упускаем и эту. Мы впитали помимо нашей воли логические следствия современности, революции образа жизни, с ее излишествами, с примесью очарования и враждебности. Мы, в Европе, увязли в культе различий и, следовательно, отстаем от радикальной современности, основанной на безразличии. Мы становимся современными и безразличными неохотно, отсюда — столь тусклый блеск нашей современности, отсутствие современного духа в наших начинаниях. У нас нет даже злого духа современности, превращающего изобретения в экстравагантные новшества, что придает им некую фантастическую свободу.
Все то, что героически разыгрывалось и разрушалось в Европе под знаком Французской революции и Террора, реализовалось по ту сторону Атлантики более простым и доступным способом (утопия богатства, права, свободы, общественного согласия и peпрезентации). То же случилось с нашими мечтаниями, находящимися под радикальным знаком антикультуры, ниспровержения смысла, деструкции разума и конца репрезентаций, — вся эта антиутопия, которая вызвала в Европе столько теоретических, политических, эстетических и социальных конвульсий, так никогда в действительности и не реализовавшаяся (май 1968-го — последний тому пример), воплотилась здесь, в Америке, более простым и более радикальным образом. Здесь реализовалась утопия, здесь реализуется антиутопия: антиутопия безрассудства, детерриторизации, неопределенности субъекта и языка, нейтрализации всех ценностей, конца культуры. Америка реализовала все, и достигла этого эмпирическим, стихийным способом. Пока мы погружены в наши мечтания и лишь время от времени пытаемся действовать, Америка извлекает логические, прагматические следствия из всего, что только можно постичь. В этом смысле она наивна и примитивна, она не умеет иронизировать ни над понятиями, ни над соблазном, ни над будущим или над своей собственной судьбой, она вершит, она материализует. Утопическим крайностям она противопоставляет крайность эмпирическую, которую драматически реализует. Мы рассуждаем о конце множества вещей, но именно здесь они находят свой конец. Здесь они уже утратили свою территорию (у них есть только чудесное пространство), здесь реальное и воображаемое завершились (открыв все пространства для симуляции). Именно здесь надо искать идеальный тип конца нашей культуры. Этот американский образ жизни, который мы рассматриваем как наивный или нулевой в культурном отношении, даст нам полную аналитическую картину конца наших ценностей — тщетно нами предсказываемую — в том масштабе, который ему сообщают географические и интеллектуальные границы утопии.
Но тогда это и есть реализованная утопия, это и есть успешная революция? Да, конечно![6]
Эти замечания справедливы для конца ХХ века, когда Бодрийяр совершает свое путешествие по Америке, но нечто аналогичное заметил в XIX веке и Алексис де Токвиль, на которого Бодрийяр постоянно ссылается, ясно осознавая параллелизм путешествий двух проницательных французских философов по ту сторону Атлантики. Негри и Хардт, в свою очередь, показывают, что США изначально строились как общество Постмодерна, поскольку от Модерна как данности можно двигаться только к Постмодерну, который, логически становится горизонтом и директивой. США есть общество Постмодерна, или точнее общество, в состоянии пост-модернизации. Поэтому с самого начала в Северной Америке Негри и Хардт видят именно «Империю» как прототип постмодернистской, сетевой, виртуальной реальности.
Постмодернизм уходит от «больших нарративов», но Америка их и не знала, изначально ее социальная культура строилась на агломерации малых нарративов, не выходящих слишком далеко за пределы отдельного индивидуума или ограниченного круга лиц, малой группы.
Постмодернизм демонтирует власть как вертикаль, но на это изначально направлена американская демократия, конституирующая власть как постоянно пересматриваемый и корректируемый договор, не выбивая новые и новые права у суверена, а сразу выступая как суверен (Конституция).
Постмодернизм упраздняет субъекта и объект, вводя нечто промежуточное – разные гошистские версии хайдеггеровского Dasein’а, например, ризому Жиля Делеза или «антропологический траект» Жильбера Дюрана, но американский прагматизм с самого начала говорит о промежуточной инстанции знака (Ч. Пирс) и его аналогах у других философов – вплоть до «опоры на себя» Эмерсона (self-reliance) при условии конструирования самого себя.
Постмодерн видит общество состоящим из множества фрагментов, не выстраивающихся в целое, но такова американская нация, лоскутно составленная из этнических, конфессиональных и социальных групп, часто вообще не коммуницирующих между собой и сохраняющих столетиями свою малую идентичность — подчас самого экстравагантного толка (секты, ложи, клубы, амишы, мормоны и т.д.)
Постмодерн изгоняет трансцендентность, но американская культура строится на полной имманентности.
Постмодерн стремится к освобождению от смысла, от измерения глубины, пытается построить двумерную модель экрана, поверхности (Ж. Делез), но американская культура реализовала все формы поверхностности в оптимальном режиме.
Постмодерн выдвигает теорию сетевого общества (М. Кастельс), но США с самого начала строились по сетевому принципу.
Постмодерн хочет децентрализации и детерриториализации (Ж. Делез. Ф. Гваттари), но Американские Штаты децентрализированы с самого начала (правовой плюрализм) и отвлечены от пространства, не имеющего для американца никакой истории, кроме истории «чистого листа», то есть того, что постмодернисты называют «гладким пространством», espace lisse, предшествующим бороздам и специализации. Американцы, таким образом, представляет собой в социокультурном смысле «тело без органов»; они свободно перемещаются, где хотят, не обладают ни привязывающей глубиной корней, ни гипнотизирующей высотой идеалов.
Если Европа думает о Постмодерне, США делают Постмодерн. И от этого признания одного из ведущих философов европейского постмодернизма Жана Бодрийяра становятся еще более ценными и значимыми:
Если вы захотите осуществить ваши мечты, не только политические и сентиментальные, но теоретические и культурные, вам придется восхищаться Америкой так же наивно, как это делали пионеры Нового Света. Вы будете восхищаться воодушевлением, с которым американцы воспринимают собственный успех, грубость и мощь своей страны. Иначе вы не поймете в них ничего, и ничего не поймете о своей собственной истории или ее конце. Ибо Европа уже не в состоянии постичь, глядя на себя изнутри. Соединенные Штаты более загадочны: тайна американской реальности превосходит наши вымыслы и наши интерпретации. Тайна общества, которое не пытается ни определить свое значение, ни самоидентифицироваться, которое не довольствуется ни трансцендентностью, ни эстетикой и которое как раз по этой причине создает уникальные небоскребы, представляющие собой предел вертикальных форм, не подчиняющиеся правилам трансцендентности, представляющие собой самую удивительную архитектуру, но не подчиняющиеся законам эстетики, сверхсовременные, сверхфункциональные здания, которые несут в себе нечто не умозрительное, а примитивное и дикое — культура, или вне-культура, подобная этой, для нас тайна[7].
Именно это место американской цивилизации в историале Модерна предопределяет функции США в современном мире.
Американский историал: «глобальный Запад»
Сегодня американская цивилизация, воплощающая в себе свершившийся Модерн и процесс интенсивной постмодернизации, становится глобальным явлением. В этом проявляется то, что Дмитрий Мережковский назвал «тайной Запада» или «Атлантидой»[8] — отсюда и термин «атлантическая цивилизация», и такие военно-политические блоки, как Североатлантический Альянс (НАТО), и образ Америки как «острова блаженных», вожделенного пристанища для многомиллионных потоков иммигрантов из самых разных стран Европы, Азии и Третьего мира. Историал Западной Европы разрешается в европейском англо-французском Модерне, осмысляемом с позиции полноценной средиземноморской идентичности как предел падения, «сумерки богов», а кульминацией разрешения европейского Модерна становятся Соединенные Штаты Америки.
Само понятие «Запад» может трактоваться на нескольких уровнях (при этом всякий раз необходимо определять также, что понимается под симметричным, парным ему термином «Восток», значение которого также постоянно меняется):
- метафизический Запад, страна, где заходит солнце и, соответственно, где простирается область смерти — Востоком в таком случае будет рай, духовная страна, где пребывает центр сакральной Традиции;
- Запад как Средиземноморская цивилизация, расположенная в области Запада по сравнению с другими цивилизациями — иранской, индийской, китайской, совокупно представляющими в этом случае Восток;
- в рамках Средиземноморской цивилизации «Западом» иногда называют эллинско-римские зоны, то есть северное побережье Средиземного моря и греко-римские колонии на Ближнем Востоке и в Северной Африке, «Востоком» в этом узком смысле является Ближний Восток, Анатолия и даже «западные» в географическом смысле территории Северной Африки;
- в I тысячелетии по Р. Х. в контексте христианского мира «Западом» принято считать земли Западно-Римской Империи и те государства, чаще всего созданные германскими завоевателями, которые вошли в область юрисдикции Римско-католической церкви – «Востоком» в этом смысле становится Византия и прилегающие к ней области распространения православного христианства;
- Западная Европа с XVI века разделилась на римско-католическую и протестантскую зоны, которые после 1648 образовали политическую и социокультурную общность Западной Европы, став еще одним значением термина «Запад» — «Востоком» при этом становится Османская империя (бывшая Византия) и Российская империя (наследница как византизма, так и туранизма), а также все то, что располагается еще восточнее — то есть Азия;
- в Западной Европе стал постепенно выделяться еще один «Запад», представляющий собой зоны активной модернизации (предварительные этапы: Северная Италия эпохи Возрождения и Голландия в эпоху Реформации, и с XVII века — Англия и Франция); с этого момента «Запад» отождествляется с понятием «Модерн», а «Восток» —-с социокультурными зонами, либо отстающими в своей модернизации (Германия, Османская империя, Россия), либо вообще к ней «еще» не приступавшими (остальной мир, колонии);
- в ХХ веке «Запад» получает значение либерально-капиталистических стран, включающих государства Западной Европы и Северной Америки, после Второй мировой войны объединившихся в блок НАТО, «атлантическое сообщество», «Востоком» же называют СССР и социалистический лагерь, находящийся в сфере влияния СССР (остальные страны относят к Третьему миру);
- после краха СССР «Запад» становится универсальным понятием и описывает глобальную мировую систему, в которой преобладают нормативы, в целом соответствующие основным принципам американской цивилизации (индивидуализм, прогрессизм, либерализм, капитализм, технократия, демократия, парламентаризм, идеология прав человека, прагматизм и т.д.), теперь, однако, «Запад» описывает уже не Модерн, а Постмодерн, и соответственно, вестернизация подразумевает не «модернизацию», но «постмодернизацию» (что касается на сей раз не только неевропейских стран, но и самой Европы, подлежащей американизации — откуда либерализм, атлантизм, американизм в сфере технологий, культуры, искусства, быта, мод и т.д.) — такой «Запад» покрывает почти все пространство человечества и делится лишь на «ядро», «полупериферию» и «периферию», где «ядром» являются США и страны НАТО, «полупериферией» — страны, во всем ориентированные на США и полностью признающие универсализм американского «нового мирового порядка», а «периферией» — общества, либо слабо интегрированные в «глобальный Запад», либо вообще отказывающиеся от такой интеграции принципиально («страны-изгои» — Северная Корея, Куба, Иран и т.д.) — термин «Восток» утрачивает свое содержание и означает отныне либо чисто географическую локализацию страны в пространстве «глобального Запада», либо используется для обобщенного или, напротив, избирательного определения стран «периферии» или «полупериферии», в том случае, когда требуется указать на их отличия от стран и обществ «ядра».
Между всеми этими семантическими структурами омонимических терминов существует определенная логическая и историческая связь, которую вполне можно детально описать и проследить вплоть до нюансов, но, тем не менее, каждое значение термина «Запад» существенно отличается и нагружено всякий раз разным смыслом. Если не учитывать этих семантических сдвигов, любой дискурс о «Западе» и «Востоке» в наше время будет противоречивым, сбивчивым и, в конечном счете, бессмысленным.
Последнее из всех приведенных значений термина «Запад» полностью совпадает с тем, что имеют в виду Хардт и Негри под концепцией «Империи»: глобальная мировая либерально-капиталистическая цивилизация, построенная строго по лекалам цивилизации американской в ее сущностном измерении, и распространенная на все человечество. Это распространение «юрисдикции» постмодернистской «Империи» происходит за счет демонтажа других цивилизаций (в том числе и европейской, даже в ее современном «модернистском» выражении) — американский Логос титанов претендует на глобальный масштаб и тотальность охвата своего царства. Но вместе с тем глобализация трансформирует и саму Америку. США больше не являются страной среди стран, обществом среди обществ, нацией среди наций, что позволяло бы американцам постоянно проводить выгодные для самих себя различия и сопоставления: Нового Света со Старым, а также цивилизованного мира с нецивилизованным. Предпочтения человечества можно было легко оценить по статистике эмиграционных потоков — люди не пойдут мировыми толпами от лучшего к худшему, только наоборот, а значит, все в порядке: Go ahead! It works! America first! Когда Америка становится всем миром, глобальным явлением, и соответственно, когда весь мир становится Америкой, Западом, вступая в контемпоральность Постмодерна, качественно меняется сама американская идентичность. Это порождает пессимизм у некоторых американских палео-консерваторов. Так, Патрик Бьюкенен говорит с сожалением: «Америка прибрела весь мир, но потеряла саму себя»[9].
В любом случае, как бы мы ни относились к этому —позитивно, негативно или нейтрально, — структуры американской рациональности, американский образ жизни, американские ценности, нормативы американской цивилизации и, самое главное, тот черный Логос титанов, который за всем этим стоит, сегодня становятся глобальным явлением, активно атакующим иные цивилизационные идентичности, выкорчевывающим все альтернативные культуры, демонтирующие все иные структуры организации цивилизационных Логосов. Это происходит не спонтанно и не случайно: в этом достигает своей кульминации процесс, который можно определить как судьбу Запада или даже как западную судьбу бытия (Geschichte des Seyns по Хайдеггеру), а также как осуществление «тайны Запада», всплытие из морских глубин нового или очень древнего (быть может, никогда не существовавшего) континента Атлантиды.
Источники:
[1] Негри А., Хардт М. Империя. Указ. соч.
[2] Дугин А.Г. Ноомахия. Англия или Британия? Морское могущество и позитивный субъект. Указ. соч.
[3] Дугин А.Г. Ноомахия. Французский Логос. Орфей и Мелюзина. Указ. соч. [4] Дугин А. Г. Постфилософия. Указ. соч.
[5] Бодрийяр Ж. Америка. Указ. соч. С. 159.
[6] Бодрийяр Ж. Америка. Указ. соч. С. 174-175.
[7] Бодрийяр Ж. Америка. Указ. соч. С. 176.
[8] Мережковский Д. Тайна Запада: Атлантида – Европа. Указ. соч.
[9] Buchanan Patrick J. The Death of the West: How Dying Populations and Immigrant Invasions Imperil Our Country and Civilization. New York: St. Martin's Press, 2002.