- Лара, дружочек мой сердечный… Я чудовище! – театрально «заламывал руки», показывая крайнюю степень раскаянности, вернувшийся домой, экзальтированный Аркадий Черепахин, спустя неделю, после визита крутонравой тещи. – Прости меня, болвана неотесанного!
А дело обстояло вот как.
Переступив порог квартиры, Черепахин учуял носом, что оконфузился.
Лара пекла ему черёмуховые ватрушки. Лариса решалась на сложные в приготовлении сладкие, блаженно поедаемые артистом плюшки, раз в год.
И неспроста.
Несколько лет назад, в то время, когда Черепахин только начал ухаживать за Ларой, он рассказал ей о том, как в детстве черёмуховые ватрушки пекла для него его деревенская мать.
И, дескать, ничего вкуснее этих шанежек, с ягодной срединкой, он не едал.
Лариса с ног сбилась.
Она искала для Аркаши еще не созревшую в середине лета, редкую в городе, ягоду.
- Если надо будет, я подснежники из-под снега зимой добуду, - решила боготворившая начинающего артиста, ослеплённая своею любовью, жертвенная Лара.
- Так черемуха-то сушёная для шанежек нужна, - вовремя подучила уму-разуму влюбленную дочку, знавшая толк в крестьянской стряпне, до совершеннолетия проболтавшаяся в деревне, мама Лида. – Сходи на базар, у старушек поспрашивай.
Лида кинулась на рынок.
Там бабули на все лады предлагали товар: сушёный шиповник, меряй хоть стопкой, хоть толстостенным гранёным стаканом, хоть килограммами; сухие грибы, бери хоть сушёных обабков, хоть солёных груздей, хоть пущенных на икру, деликатесных белых; а так же калину, малину, иргу и укроп.
Однако, черемухи в торговых рядах, к Лариному несчастью не оказалось.
- В деревню езжай, там, небось купишь, – съязвила, узнав о страстном желании дочки, реальная Лида. - Неужто наш «прынц» без шанег месяца не протянет?
- Аркадий протянет. Я нет, – вступилась за зло обозванного матерью «прынцем», возлюбленного, Лариса. – Через месяц ему каждая дура черемуховые ватрушки испечь сможет. А сейчас их испечь смогу только я.
Выклянчив в больнице, у напарницы по смене, внеурочный выходной, Лара уселась на первую проходящую электричку, следующую в загородном направлении, и поздним вечером вернулась с добычей.
Черепахин мурлыкал как кот, поедая Ларисино лакомство.
Он закатывая глаза, слизывал синие усики, оставленные вожделенной начинкой.
Лара не ела.
Смотрела Черепахину в рот. Весело, щебеча, любовалась. Смеялась, рассказывая о том, как рыскала по свету, в поисках любимой Аркашиной ягоды.
А Черепахин был не промах!
Тотчас смекнул: в стараниях Ларочки будет прок. Повелевай, приказывай, желай! Всё стерпит, всё сможет!
В тот вечер Аркаша остался на ночь в арендуемой Ларой квартире.
***
Итак, раздуваемые, «ожившие в деле», избалованные разнообразным запахом семейных ужинов Аркашины ноздри, почуяли ватрушки.
Про праздник Аркаша, конечно, забыл.
Но сразу включил воображение.
- Милая моя, - прильнул губами к Лариной руке Черепахин. – Ты снова для меня хлопочешь, ведь сегодня «День черемуховых ватрушек» - наш любимый праздник… А я – болван… Ох, какой же я болван!
- Ты забыл про «день черемуховых ватрушек»? – спросила ничуть не удивленная оплошностью Аркаши, принаряженная по случаю семейной годовщины, уставшая от готовки Лариса.
- Нет! Что ты, что ты? – сердито запротестовал её возлюбленный. – Однако, со мною сегодня такая история приключилась…
Аркадий обречённо плюхнулся на табуретку спиной к Ларисе, уставился в стекло микроволновки, в которой готовилась курица гриль, словно в экран телевизора, и начал печальный рассказ.
Аркадий любил приврать. Но лицедей лукавил не так, как делают это нормальные люди. Черепахин чистосердечно верил в ту ложь, которая сладким сиропом текла из его же собственных медовых, артистических уст. И верил так искренне, что даже, пожалуй, детектор лжи, наверняка бы, задумался: какую линию вывести на монитор.
***
- Сегодня утром я зашёл в магазин, -
по-прежнему глядя на крутящуюся цыплячью тушку, проникновенным голосом, годящимся даже для исповеди, продолжал Черепахин. – В отделе обуви я приглядел для тебя чудесные фиалковые туфельки с золотыми ремешками… Я долго вертел их в руках. Разглядывал со всех сторон. Любовался... Милая, Лара, мне так захотелось их купить! Я отправиться с туфельками на кассу… Но этот ничтожный мажор спутал все карты!
- Что за мажор? – осторожно уточнила Лариса.
- Типичный мажор! – взвизгнул Аркаша. – Мальчик - красавчик. «Золотая» молодёжь. Ребёнок в норковых носочках… Как эти парни ещё себя величают?.. Он нагло опередил меня прямо на подступе к кассе. Ему нужна была сумочка. Видимо для подружки. Он даже не прошёл в сумочный отдел, потому что обувной отдел к выходу ближе! И сумки в обувном отделе, действительно, были. Чтоб сразу к купленной обуви подобрать. Прозорливость торговцев! Что тут скажешь?
На этом месте Черепахин выдержал долгую паузу. Нарочито проглотил застрявший в горле «комок». Всем видом показывая, как тяжело ему вновь пережить унизительные ощущения.
***
- Мажор попросил продавца продемонстрировать ему сумку, - наконец-то возобновил рассказ Аркаша. – И продавец, молодой парень, как закодированный болванчик побежал выполнять приказ.
Но мажору сумка не понравилась.
И он попросил вторую сумку.
Потом третью. Потом четвертую… Он рылся в сумках, как свинья в апельсинах. Но самое отвратительное заключалось в том, что я все время стоял рядом! Я бережно держал твои фиалковые туфельки у себя на ладонях.
Прижимал их груди. Но меня никто в упор не видел! Ни продавец, ни этот богатенький выродок…Знаешь, Лара, у него на руках были кожаные перчатки в дырочках, с отрезанными пальцами. Я даже представил, как он приехал в магазин на серебристом мотоцикле, что, наверняка, по его мнению, давало ему право с презрением относиться к окружающим… Лара, я вконец, возненавидел этого парня, когда в отделе зазвучала мелодия Майкла Джексона. Этот мерзавец, видимо фанат Джексона, прямо с очередной сумкой в руках, начал дёргаться и кривляться под музыку.
Он жалко имитировал лунную походку!
Ему было наплевать на тех, кто вынужден лицезреть его отвратительные вихляния. Как будто я пусто место!
… Лара, я не выдержал. Я швырнул туфли в лицо продавцу, развернулся и вышел. Скажи, дорогая ты меня осуждаешь?
Черепахин, резко крутанувшись на табуретке, отвернулся от микроволновки, и проникновенно, глазами полными слёз, взглянул на растроганную Ларису.
Она молчала.
- Ответь, ты меня осуждаешь? – требовал ответа Аркаша. – Только твоим мнением я живу. Только твои суждения для меня значат всё… Так ты меня осуждаешь?
- Успокойся, глупенький, - прижала взлохмаченную в процессе исповеди актерскую голову к груди Лариса. – Не переживай. Нет на то причины. А хочешь, я тебя немножко порадую. Скажи, хочешь?
- Хочу, – по-детски преданно глядя Ларисе в глаза, позволил себя баловать Черепахин.
Лариса убежала в комнату, хлопнула дверцами шкафа, и вернулась на кухню.
На вытянутой руке она внесла, висящий на фирменной вешалке, бархатный пиджак цвета горького шоколада.
Черепахин крутился перед большим зеркалом и так и этак, под радостный Ларин смех демонстративно принимал позу сначала крутого мачо, потом погруженного в думы писателя, затем вдохновленного пианиста.
Все образы были хороши!
Черепахин остался доволен.
Его дурное настроение, «как ветром сдуло». Аркаша резвился, дурачился, веселился.
- А теперь садимся пить вино! – велела очень довольная покупкой, Лариса.
Черепахин с завидным аппетитом, поглощал куриную ножку, обильно запивал её красным вином, радостно балагурил, вспоминая о событиях минувшего дня.
Потом он хищно вгрызался в черемуховые ватрушки, ничуть не думая о треволнениях утра.
Когда, наконец-то Аркаша наелся, напился, то его непредсказуемая творческая натура захотела праздновать ещё.
- А не пройтись ли нам по городу? - встав, и шутливо заглядевшись на свое ново - пиджачное отражение, в направленную на себя столовую ложку, внёс предложение Черепахин. – Погоды нынче великолепные. Засядем в уличную кафешку, пропустим ещё по бокальчику вина. Ты как, моя дорогая, на это смотришь? Или ты сегодня устала?
- Идем! – сразу согласилась с Аркашей Лариса, хотя к концу дня, она действительно «в хлам» умоталась, и ранний подъём в 6 утра её тоже не радовал.
***
Конечно, таланта на импровизированную придумку про утреннего мажора не хватило бы даже у фантазийного Черепахина.
Кое-что из Аркашиного рассказа всё-таки было правдой. Но, вряд ли, такую правду хотела б услышать Лариса.
На днях, у Алисы Смирницкой, Аркашиной соратницы по театральному цеху, случился день рождения.
Актерская братия метала монетки-купюрки в театральную шляпу для подношений по принципу «кто сколько может».
Моглось уж как-то крайне скупо.
- У жадармоты! – не шуточно злился Аркаша, который пол - дня протаскался с замызганной чёрной шляпой, прося народ раскошелиться. – Пожрать да выпить все припрутся, а на подарок денег жалко.
Черепахину было даже неловко вручать утонченной, ранимой Алисе почти что с боем отвоеванное у коллег, немногочисленное подношение.
Но Алиса, как женщина, равнодушная ко всему практичному и земному, без выражения эмоций, молча взяла шляпу из рук раздосадованного на артистов Черепахина, и с шумом вытряхнула её содержимое в сумку-баул.
Пара-тройка монеток, ловко увернувшись от ловушки, скользнуло мимо.
Копеечки запрыгали по полу.
Закружились, заплясали.
- Ну что за эпидерсия, - капризно простонала меланхоличная Смирницкая.
- Не волнуйся, я подниму, - услужливо рухнул на под стол галантный Аркаша. – На что денежки тратить будешь?
- Не знаю, - честно ответила Алиса. – А что в магазинах сейчас продают?
-Ну… всякое продают, – задумался Черепахин.
- Что всякое? – переспросила Алиса. – Я давно не была в магазинах. И всякое такое, в глаза не видела. Может быть, вместе сходим?
Необычное предложение заинтриговало Черепахина. Казалось бы, что тут особенного, сходить с коллегой в магазин, помочь выбрать подарок? Однако Аркаша смутился.
Алиса давно ему нравилась.
Но нравилась без взаимности. И прохладное отношение Смирницкой, невероятно будоражило красавца – «сердцееда», Аркашу Черепахина.
- Хорошо! – подумав мгновение, выпалил вслух, окрыленный внезапной удачей артист. – Давай сходим.
***
Потом Алиса с Аркашей долго гуляли по улице.
Шли, не спеша заглядывать во встреченные на пути, огромные магазинища и маленькие магазинчики. Они «перемывали знакомым косточки». Смеялись.
Черепахин был счастлив, слово ребенок. Купил у задремавшей без дела, толстой уличной продавщицы, два шоколадных пломбира, а Алисе ещё и петушок на палочке. Снял с ветки тополя полосатого, отчаянно орущего, испуганного котёнка. И накормил бедолагу мороженым.
Наконец, довольная жизнью парочка вошла в прохладный рай стеклянного супермаркета.
Обувной отдел располагался у самого входа. Алиса подошла к витрине.
Там красовались круглоносые модельные туфельки. Фиалковые. С золотыми ремешками. На золотом высоком каблучке.
Алиса потянулась к туфелькам.
Она душещипательно умилялась, бережно поглаживала тонкими красивыми пальцами лакированное «тельце» пленительной пары.
Продавец был крайне вежлив и обходителен. Он любезно предложил свою помощь растроганной Алисе.
Был ли мажор? Был. И даже вихлялся под песню Майкла с неоплаченной сумкой в руках. Но что с того? Мажора обслуживал другой продавец.
Алиса примерила туфлю. Туфелька оказалась ей впору.
- Сколько стоят туфли для дамы? – не без волнения, но тем не менее, галантно, обратился к продавцу Черепахин.
- Семнадцать тысяч шестьсот рублей, – заставив ёкнуть Аркашино сердце, ответил тот.
Актерскую душу скрутило смятение.
У Аркадия были деньги.
Накануне Черепахин вынул из домашнего почтового ящика коммунально-квартирную платёжку. Квитанция фиксировала задолженность, и неукоснительно предъявляла счёт почти на двадцать тысяч рублей.
- Чёрт, за квартиру давно не плачено, –озадачилась Лара, найдя бумажку уже у себя на кухонном столе. – Срочно заплатить нужно. Иначе хозяева аренду не продлят. Без предупреждения на улицу выставят.
Черепахин согласно кивнул головой.
- Аркаша, - просительным голосом обратилась Лариса к пофигистски глядящему на проблему съёмного жилья, не озабоченного житейскими проблемами, сожителю Черепахину. – Сможешь оплатить?
- Конечно, дорогая. – Легко согласился добрый Аркаша.
Лара выдала Черепахину двадцать тысяч рублей из семейного скромного бюджета.
Однако, квартира «осталась с носом».
Фиалковые туфли ее «сделали».
***
Однажды зимой Алиса Смирницкая купила кочан капусты, собиралась порезать салат.
Однако, войдя в квартиру, усталая артистка сменила планы на вечер. Орудовать ножом ей было лень.
Алиса рухнула в старое кресло.
С наслаждением стянула тесные «нашпиленные» туфли, швырнула их к порогу. Туда же метнулись капроновые «телесные» чулки.
Алиса закинула вытянутые ноги на полированный прямоугольный, испещрённый белёсыми царапинами журнальный столик. Аккуратно вытянула из-под кресла хрустальную пепельницу, давно «объевшуюся» окурками дамских, запятнанных красным, ментоловых сигарет. И, наконец, закурила.
Набор из сигареты, чашки растворимого кофе и куска засохшего сыра, неделю назад потерянного хозяйкой в холодильнике, спас от голода тощую Алису.
А кочан так и остался лежать.
Капуста провалялась на полке совдеповского белого буфета месяц, другой, третий… А к весне распустилась!
Вокруг измученного обезвоживанием, едва живого, одутловато-бледного овощного «тела», кочерыжка пустила листья. Разродившись густой здоровой зеленью, капуста захорошела, закудрявилась, замолодилась
- Какая у тебя экибана классная, - дивились бесчисленные Алисины приятели и приятельницы. – Как ты смогла такое чудо выпестовать?
Все знали, откуда у Смирницкой руки растут.
И оттого опушённая зелёной балетной юбкой тщедушная кочерыжка людей умиляла.
- Так она сама выросла, – небрежно бросала Алиса, - хорошо, что не протухла. Пришлось бы на помойку ее волочь.
А на 8 марта добрые люди принесли в подарок Алисе литровую банку с аквариумными рыбками. Раз уж в её запущенной квартире всякое добро плодиться и размножаться вздумало!
Пару дней юркие «неончики» носились, как угорелые, радуя хозяйский глаз зарядом неиссякаемой энергии и оптимизма.
Но только пару дней.
Потом Смирницкая уехала на уик-энд с очередным возлюбленным. Когда вернулась, то рыбы плавали вверх животами, так и не узнав, что такое еда и просторный аквариумный приют.
- Ну что за эпидерсия, - брезгливо поморщилась Алиса. И выплеснула мутную воду с мёртвыми рыбами прямиком в унитаз.
***
Чёрт ногу сломит... Бардак. Творческий беспорядок. Хаос. Кавардак. Так можно кратко описать Смирницкое обиталище.
В Алисиной однокомнатной «хрущевке», убого обставленной полированной мебелью времен социализма, никогда не складывался диван.
Посуда мылась только тогда, когда чистая заканчивалась.
Настенные часы не тикали. Постельное белье не гладилось.
Когда-то очень давно, Алиса уронила на бардовый, в чёрных крапинках, напольный ковёр бутылку с разъедающей жидкостью. Что-то, типа ацетона.
Бутылочная крышка от удара отлетела, выпустив на волю прозрачное содержимое. На ковре по-хищному засияла лысая зубастая дыра.
Алисе дыра напоминала разинутую акулью пасть.
И она старалась не попадать ногами в глубокую рыбью глотку.
- Ты что на ковре костер жгла? – спросил Алису один из последних воздыхателей, косвенный убийца аквариумных «неончиков», глядя на пустое место в пространстве коврового покрытия.
- Типа того. Серж, а купи мне новый! - нарочно провоцировала приятеля Алиса.
- Ну что за буржуазные замашки, – шутя выкрутился, не любящий обязательств, легко идущий по жизни, Алисин ухажёр, - зачем тебе новый пылесборник?
- И то правда, – сразу согласилась Алиса. – Пылесборник мне не нужен. Давай ты лучше пиццу закажешь. Я проголодалась.
Через час любовники сидели на полу, перед открытой коробкой с горячей пиццей, поили друг друга дешёвым вином, курили и целовались.
***
- Серж, а тебе нравятся мои туфли? –
Алиса, обутая в новые фиалковые туфельки на золотом каблучке, упала лопатками на диван, по-кошачьи выгнув спину, вытянув ноги вверх. – Как тебе? Красивые?
- Конечно дорогая, – томным голосом отозвался, эротически давно уже настроенный, раздетый до плавок, вползающий в кровать на четвереньках, возбуждённый Серж.
- Что конечно? Конечно да? Или конечно нет? – отталкивая от себя любовника, настаивала на ответе Алиса.
- Конечно да, – уточнил совершенно не расположенный к словесным умозаключениям, разгоряченный воздыхатель, пытаясь продолжить любовные игры – Это твои самые сексуальные туфли!
- Да ты меня не слышишь! Ты никогда меня не слышишь, – капризничала Смирницкая, – я не спросила тебя, сексуальны ли мои туфли. Я тебя спросила, красивые ли они.
- У тебя очень красивые туфли, – пытаясь сохранить позитивный настрой, спокойно реагировал на очередной заскок экстравагантной подружки, уставший от скандалов в самый неподходящий момент, теряющий самообладание Серж.
- Слушай, Серж… А почему ты такой тупой? С тобой ведь даже о пресловутых туфлях вести разговор невозможно, – на пустом месте вспыхнула Алиса.
- Тупой говоришь? – глубоко разочарованный в свидании, Серж, сел на краешек дивана. - Тогда острого поищи.
- Ха-ха-ха, – фыркнула Алиса. - Юморист, да и только… Давай-ка, юморист, иди домой. Конец гастролям.
- Как скажешь, – вконец измотанный Алисиной спесью, засунул ногу в штанину джинсов, грустный любовник. – Знаешь, я давно хочу тебя сказать: я устал от скандалов. Давай расстанемся. И не звони мне больше.
***
Когда за Сержем захлопнулась дверь, Смирницкая, закурив, заплакала.
- Ну, что за эпидерсия, – думала она, не веря в то, что её снова сбросил очередной мужчина. – Почему мне всю жизнь не везет?
Наутро Алиса отправила ему эсэмэску: «Любимый, прости».
Однако ответа женщина не получила.
Выждав до вечера, набрав номер Сержа, она выпалила в телефонную трубку: «Если через час не приедешь, я себе вены вскрою!».
Серж не приехал.
Алиса металась по квартире, как львица в клетке, но об обещанной смерти, конечно, забыла. Хаос царил не только в Алисиной квартире. Он безраздельно властвовал в её, бесспорно прелестной, но очень взбалмошной голове. «Тараканов» в её зыбком сознании было хоть отбавляй.
Никто из ее окружения точно не знал, где раздобыть такой дихлофос, который сумел бы тех «тараканов» повывести. Или хотя бы уменьшить их тучное полчище.
Однако, как ни крути, мужчин в Алисиной жизни было – хоть отбавляй.
«По краешку её судьбы» любовники мчались, конечно, галопом. Но дружным галопом! Стуча в нетерпенье копытом, и обгоняя друг друга, густо взбивали пыль.
Объяснялось мужское влечение просто. Алиса отнюдь была не дурна собой.
Бог наделил её той редкой, неоднозначной красотой, которая делает женщину особенной.
Смирницкая была худа до истощения.
Не женщина - эфир!
Алисины волосы напоминали водоросли.
Струящийся Алисин хвост то вальяжно разваливался на её остром плече, то нежно ласкался к торчащим лопаткам. Открытое лицо очень красили глаза: два озерца, глубоких темных и тёмных.
Смирницкая страстно любила дешёвые цацки.
Очень крупные серьги в виде как-нибудь сложных плетений, с вкраплением ярких камней. Подобные броши, браслеты.
И все эти пёстрые побрякушки Алисе невероятно шли.
Их радостный «визг» гасила одежда. Неизменно чёрного лаконичного цвета. Смирницкая годами не раскошеливалась на тряпки. Считала, что у неё всё есть: чёрная юбка в пол, длиннорукавое шерстяное чёрное платье, вечернее чёрное муслиновое платье с голой спиной; обычное чёрное платье… ну и еще пара-тройка подобных вещей.
Кроме бижутерии Смирницкая очень любила меха. Её старенький лисий полушубок служил ей верой и правдой почти десяток лет.
Ещё в гардеробе экстравагантной хозяйки хранились целые песцовые шкуры, и выделанные скорьевщиком меховые горжетки. В дни торжества Смирницкая просто – напросто перебрасывала через плечо, поверх дежурного чёрного платья, вытянутый из шкафа облюбованный пушистый вариант, и считала себя нарядной.
Духами Алиса не пользовалась.
Давно колдовала с эфирными маслами, купленными в аптеке. Мешала две капли терпко-«тяжёлого» масла герани с тремя молодящими свежими капельками грейпфрута, и шла распылять флюиды.
Флюиды распылялись успешно. На Черепахина флюиды действовали давно.
После покупки фиалковых туфель он затаился и ждал. Думал, как будет вести себя Алиса? Вкрадчиво фантазировал, щекоча себе нервы, справедливо рассчитывая на взаимность. Но плотски-телесных знаков Алисе не подавал. Все надеялся, что Смирницкая проявится первой.
А Смирницкая о щедром Аркаше и думать забыла. Эффект от покупки туфлей приравнивался ею, по-видимому, к эффекту подаренной шоколадки.
Черепахин грустил.
И не погрязнув пока в измене, всё-таки думал: что станется с Ларой, если поманит Алиса?
***
Лару Аркаша любил.
Как любят, к примеру, горячую воду.
Когда она есть, её наличия не замечают. Можно плескаться в ванной, с комфортом стирать носки, и драить тарелки.
Не станет горячей воды – не умрёшь. Однако, и быт вести по-другому нужно, обзаводиться ведёрной кастрюлей, и на газу воду греть, кипятить.
Вроде бы мелочь.
А качество жизни – иное.
Лара – Аркашина горячая вода. Он к ней привык. И лишаться её обслуживания, крыши над головой, тёплой постельки, и вкусной еды, Черепахин категорически не желал.
Но Алиса являлась ночами и днями.
При свете мрачной луны, мистически льющей свет в незанавешенное Ларой окно, Алиса мерещилась Черепахину Булгаковской Маргаритой. Казалось, вот-вот заколышутся шторы, и Алиса влетит на метле, распустив по голому телу тёмные, растрепанные космическим ветром, густые космы.
Но наступало утро и в театре, Алиса была не такая. Меланхоличная. Чужая. Литрами глотала гранулированный кофе, почти всегда молчала, на репетициях халтурила.
О причине вселенской Алисиной тоски догадывались все коллеги, до единого.
-О, Смирницкая опять очередного любовника оплакивает! – театрально возвел руки к небу разгневанный режиссер, во время генерального прогона очередной сцены. – Алиса, когда ты, наконец, прекратишь столь бездарно тратить душевную энергетику на недостойных тебя мужчин!
Черепахин не знал, о чем думать. Сочувствовать несчастной Алисе, или веселиться оттого, что, наконец, она свободна?
Впрочем, несколько последних дней миновали с переживаниями совершенно иного плана.
А именно материального.
Черепахину пришлось занять денег у приятеля, чтобы возместить квартирный долг. Всё-таки перед Ларой было как-то неловко.
***
Черепахин направился в банк в крайне растрепанных чувствах.
Протянув платежку, миловидной светловолосой девушке в полукруглом окне, на её вопрос: не желает ли он завести какую-то банковскую карту, почему-то ответил «да». Хотя никакая карта ему была не нужна.
Однако, сразу поняв, что «сел в лужу», Аркаша сконфуженно пошёл на попятную, объясняя, что он передумал брать карту, потому что у него нет ни минуты лишнего времени, но что он обязательно - непременно возьмёт её в следующий раз.
После всех перенесенных мытарств, Черепахин вздохнул с облегчением, и вспомнил о Ларе.
- Я очень люблю эту женщину, – в очередной раз убедился Аркаша. – Я жить без нее не могу… К черту Алису Смирницкую с её непроходящей эпидерсией... Ну, правда же, к чёрту!
продолжение следует
художник Виктор Низовцев